До рассвета

Джисон никогда не приходил в школу раньше девяти.

Минхо давно перестал спрашивать почему. В первый год их дружбы он ещё пытался — предлагал вместе идти пораньше, звал на утренние пробежки у реки, один раз даже пришёл к его дому в семь утра с двумя стаканами кофе, просто чтобы посмотреть на его удивлённое лицо. Джисон тогда открыл дверь в толстовке с капюшоном, надвинутым до самых бровей, и щурился так, будто Минхо светил ему фонариком в глаза, а не протягивал латте.

— Спасибо, — сказал он тогда, забирая стакан, — но давай в следующий раз позже, ладно?

Следующего раза не было. Минхо запомнил это утро не из-за кофе, а из-за того, как быстро Джисон захлопнул дверь — будто утренний свет был для него чем-то физически неприятным.

Сейчас, три года спустя, они сидели на крыше школьного корпуса, прогуливая последний урок — то немногое, что Джисон вообще позволял себе прогуливать, — и Минхо разглядывал его профиль на фоне тускнеющего неба.

Октябрь. Солнце садилось рано.

— Ты как батарейка, — сказал Минхо, отламывая кусок шоколадки и протягивая ему. — Разряжен утром, заряжен к вечеру.

Джисон фыркнул, взял шоколадку, но есть не стал — просто вертел в пальцах, будто забыл, что с ней делать.

— Сова, — поправил он. — Просто сова.

— Совы едят шоколад?

— Совы едят тебя, если будешь много болтать.

Минхо рассмеялся, толкнул его плечом, и в этот момент — короткий, случайный — его рука коснулась запястья Джисона. Кожа была холодной. Не прохладной от ветра, а холодной так, будто под ней вообще не текла кровь.

Минхо не сказал ничего. Списал на осень.

Он списывал на что-нибудь каждый раз.

На то, что Джисон никогда не пил ничего тёплого — только ледяную воду, даже зимой. На то, что порез на его пальце от бумаги на прошлой неделе исчез за одну перемену, пока Минхо ходил за пластырем. На то, что в столовой Джисон вечно двигал еду по тарелке, но тарелка почему-то оставалась полной. На то, что однажды, поздно вечером, возвращаясь от репетитора, Минхо готов был поклясться, что видел его — не у дома, а на крыше соседнего здания, слишком высоко, слишком неподвижно, — а через секунду там никого не было, и он решил, что это усталость.

Список случайностей рос. Минхо не складывал их вместе. Не позволял себе.

— Ты замёрз, — сказал он вместо этого, снимая куртку.

— Мне не холодно.

— У тебя рука как из холодильника, Джисон.

Джисон посмотрел на него — долго, слишком долго для обычного разговора — и в этом взгляде было что-то, чему Минхо не знал названия. Не вина. Скорее усталость человека, который годами балансирует на очень тонкой линии и каждый день проверяет, не покачнулась ли она сегодня чуть сильнее.

— Просто такой организм, — сказал он наконец, забирая куртку — не надел, просто держал в руках, будто жест был важнее результата.

Небо над ними темнело быстро — так, как темнеет только в конце октября, — и где-то за спиной Джисона, за краем крыши, фонари на школьном дворе начали загораться один за другим.

Минхо смотрел, как в глазах друга — обычно тёмно-карих, а сейчас, в последнем красноватом свете заката, будто подсвеченных изнутри чем-то совсем другим — на секунду мелькнуло облегчение.

Он не понимал, что именно видит.

Но что-то в груди уже давно шептало ему: не спрашивай пока. Не сегодня.

Джисон наконец улыбнулся — настоящей, усталой улыбкой — и встал, протягивая руку, чтобы помочь подняться.

— Пойдём, а то опоздаем на автобус.

Минхо взял его руку. Холодную. И пошёл следом, как шёл уже три года подряд — не задавая вопросов, которые оба боялись услышать вслух.