Тень и цветы

Ночь. Абсолютная тьма. Я в чужой квартире.

Я не представился? Меня зовут Джон Доу. Я — монстр сонного паралича. Люблю кофе, кровь и детективы. Высокий, чёрный, в поношенной кофте-кенгурушке — серая, с растянутым воротом, на ощупь как старая замша. Глаза фиолетовые, горят в темноте, как два уголька. Вижу и слышу всё: каждый шорох, каждый стук сердца, каждую пылинку в воздухе. У меня четыре тентакля — они скользят за спиной, как змеи, постоянно в движении, даже когда я стою на месте.

Сейчас я стою в её комнате.

Запахи. Первое, что бьёт в нос — затхлость и пыль. Старое постельное бельё, впитавшее пот и какой-то дешёвый кондиционер. На подоконнике — чашка с недопитым кофе, он уже остыл и пахнет кислой горечью. Рядом — мятая пачка мятных леденцов. И ещё один запах, тонкий, едва уловимый: сухая трава, пыльца, что-то уличное. Она возвращалась поздно, не мыла голову, просто упала в кровать.

Комната. Маленькая, заставленная. На стенах — постеры с инди-группами, повыцвевшие. Углы захламлены: стопка книг на полу (Любовные романы. Херня ещё та), 3 пустые бутылки из-под неизвесной мне водки, грязные кружки. На туалетном столике — баночки с кремом, расчёска с рыжими волосами, ножницы. И маленький чёрный блокнот. Я мельком вижу его, когда скольжу мимо. Где-то внутри, на первой странице, написано: "простите меня". Я чувствую этот текст — буквы продавлены настолько сильно, что ручка прорвала бумагу.

Она лежит на правом боку. Дышит прерывисто, неровно. Волосы — рыжие, тусклые, разметались по подушке. На ней старая футболка и мягкие штаны. Одно плечо оголено — я вижу следы от старых порезов, тонкие белые линии, как паутина. Пахнет от неё кофе и мятной жвачкой. И ещё — немного страхом. Тот самый, кисловатый, который я обожаю. Он смешивается с её запахом, как дым с мёдом.

Тиканье часов разносится по комнате, как метроном.

Девушка просыпается. Я вижу, как её зрачки сужаются, как она пытается дёрнуть рукой — но тело не слушается. Только мысль о смерти, только паника, только бешеный стук сердца, который я слышу лучше любых часов.

Я медленно подхожу. Ковёр под ногами — старый, вытертый, пахнет кошкой. Деревянный пол скрипнул подо мной. Моя рука ложится на её плечо. Кожа ледяная, шершавая, будто я тронул стекло в мороз. Она вздрагивает — вся, до кончиков пальцев. Я чувствую, как её тело хочет сжаться, сжаться, спрятаться, но не может.

Я наклоняюсь. Дышу прямо ей в затылок. Моё дыхание — холодное, без температуры, как ветер из подвала. Она слышит мой шёпот? Вряд ли. Я просто стою, вдыхая этот коктейль: мята, кофе, страх, пыль, старая бумага.

У неё слишком много маны. Я чувствую это, как тепло от радиатора зимой — магия исходит от неё волнами, разливается по комнате, смешивается с запахом остального. Насладившись запахом я впиваюсь клыками, прокусываю кожу и артерию.

Острая, сладкая кровь на языке. Она тёплая, с привкусом мяты и карамели. Я пью и жду привычного: напряжение, судороги, крик, который никогда не вырвется, а потом — тишина. Мозг рвёт нейроны от страха, и жертвы откидываются на третью встречу.

Но она... расслабляется.

Я чувствую это всем телом — её мышцы опускаются, плечи проваливаются в матрас, дыхание становится глубже. Из горла вырывается тихий, протяжный звук. Стон. Не боли — удовольствия. Или облегчения. Честно, в душе ни ебу.

Я отрываюсь. Облизываю клыки. Кровь на языке ещё горячая, и я чувствую, как по тентаклям пробегает судорога — они вздрагивают, как будто хотят дотронуться до неё.

— Нихера себе, — шепчу я в тишину этого дома.

Она смотрит на меня. Глаза — изумрудные, расширенные до предела, зрачки плывут, как у наркомана после дозы. Губы дрожат — и на них появляется улыбка. Тонкая, нервная, почти детская. Она улыбается мне. Мне — тому, кто только что причинял ей боль.

Через минуту она засыпает. Я читаю её сны — пустота, чернота, покой. Никаких кошмаров. Впервые за месяц, судя по теням под глазами, она спит без страха.

Я отошёл и посмотрел на неё. Взгляд упал на её запястья. Кофта задралась — и я вижу их. Свежие порезы, сегодняшние, ещё не зажившие. Поверх старых, белых шрамов. Следы от лезвия, неаккуратные, параллелные. Она делает это сама. Ножом. Прямо перед сном.

Мой желудок сжимается. Не от голода. От чего-то другого, что я не могу назвать.

Я растекаюсь в тень, вытекаю под дверь, в коридор. Там пахнет плесенью и сыростью. Чужая обувь, чужой коврик, чужая жизнь. Телепорт вырывает меня из подъезда и бросает в мою двушку.

Мой дом. Пятиэтажка, хрущёвка. На кухне — дешёвый линолеум, который пузырится от воды. Запах старого табака (я раньше курил), остывшего кофе, бумаги — у меня весь пол завален книгами. На столе — кружка с чёрным кофе, он уже горький, на дне гуща. Рядом — раскрытый детектив, страницы пожелтели, на полях пометки, которые я делал когда-то давно и уже не помню зачем.

Я падаю на диван. Запах моей собственной квартиры — знакомый, родной, но сегодня он кажется чужим. В носу всё ещё стоит её аромат. Мята. Кофе. И тот сладкий, тёплый привкус, который я чувствую на языке каждую секунду.

Что это было?

Я закрываю глаза. Тентакли шевелятся за спиной, как живые, и я чувствую, как они тянутся в сторону её дома. Сами. Без моего приказа.

— Нет, — говорю я вслух. — Только не это.

Но они не слушаются...