Родители поневоле

Когда стихает рев моторов мощностью в тысячу лошадиных сил, многотысячные толпы фанатов покидают трибуны, оставляя после себя лишь горы пластикового мусора и эхо вчерашних оваций, над Нортгемптонширом повисает тяжелая, почти звенящая тишина. Свинцовое британское небо, казалось, опустилось еще ниже, придавливая к земле огромные, похожие на космические корабли моторхоумы команд, которые сейчас спешно разбирались армиями механиков. Сезон Формулы 1 не терпит остановок, логистическая машина уже была запущена, чтобы перебросить весь этот высокотехнологичный цирк в следующую точку мира. Пилоты, инженеры, руководители команд, все они разлетались на частных джетах и коммерческих рейсах, стремясь поскорее покинуть серую Англию и вернуться к своим семьям, на свои виллы в Монако или Швейцарии.

Но Макс Ферстаппен, сидел в кресле у окна, наблюдая за тем, как капли дождя медленно ползут по стеклу. Он не уехал. Его личный самолет улетел пустым, унося лишь часть багажа. Макс не хотел уходить из Сильверстоуна. Точнее, он просто физически не мог заставить себя сесть в машину и поехать в аэропорт, зная одну единственную, но абсолютно критичную для его разума деталь: Джордж Расселл остается здесь на целых две недели. У британца были запланированы изнурительные тесты новых составов шин Pirelli, а также бесконечная череда рекламных съемок для спонсоров Мерседеса.

Оставить Джорджа здесь одного, улететь в свою роскошную, но абсолютно пустую квартиру в Монако, означало бы для Макса добровольно обречь себя на две недели ментальной пытки. Он сошел бы с ума от воспоминаний об их переплетенных мизинцах, о том электрическом токе, который прошивал его тело каждый раз, когда британец оказывался рядом. Но Макс, всегда параноидально оберегающий свою личную жизнь от посторонних глаз, пошел на беспрецедентный шаг: он не сообщил никому о том, что остается. Ни единому человеку. Его команда была уверена, что он улетел отдыхать. Его верный гоночный инженер Джанпьеро Ламбьязе получил короткое сообщение с текстом «Буду вне зоны доступа, нужно время на перезагрузку после схода». Даже близкие друзья не догадывались о его планах. Макс просто исчез с радаров всего мира, добровольно заперев себя в сером британском отеле, превратившись в призрака ради того, чтобы просто находиться в одном здании с человеком, который сводил его с ума.

В то же самое время юный Кими активно запихивал в свою спортивную сумку последние вещи. Итальянец был в прекрасном настроении, несмотря на неудачную гонку. Вчерашняя спонтанная ночевка, странное, но теплое присутствие Макса, смех друзей, все это залечило раны от сломанной подвески. Он как раз пытался застегнуть упрямую молнию переполненной сумки, когда его телефон, брошенный на тумбочку, разразился громкой и бодрой мелодией звонка. На экране высветилось имя: Франко.

Кими улыбнулся и нажал кнопку ответа, переключая звонок на громкую связь.

- Чао, Франко! - весело бросил итальянец, продолжая воевать с молнией.

Из динамика тут же полился невероятно быстрый, эмоциональный поток возмущенной речи, щедро сдобренный испанскими междометиями.

- Кими, ты предатель! Вы все предатели! - голос Франко звучал так, будто у него только что украли подиум на последнем круге. - Какого черта, а? Я захожу утром в Инстаграм, открываю сторис Изака и что я вижу? Вы всей толпой тусуетесь в боулинге, кидаете страйки, жрете пиццу, а потом устраиваете грандиозную ночевку в отеле?! И почему, ради всего святого, мне никто не сказал, что там будет такая классная, масштабная встреча?!

Кими искренне рассмеялся, наконец то справившись с сумкой, и плюхнулся на разобранную кровать, подтянув телефон поближе.

- Эй, эй, притормози, аргентинский ураган! - примирительно сказал Антонелли. - Мы же тебя звали! И я тебе звонил, и Лиам тебе писал еще вечером, когда мы только собирались выезжать из паддока. Но ты сам ответил, голосом очень занятого человека, что у тебя «важные дела с инженерами» и ты не сможешь вырваться. Мы подумали, что ты реально работаешь.

- Да какие инженеры! - взвыл в трубку Франко, явно кусая локти от досады. - Я просто устал после гонки, хотел завалиться спать и думал, что вы просто пойдете выпьете по чашке скучного кофе в лобби! Ну я же не знал, что там будет так весело! Я не знал, что Макс, решит угостить вас всех в элитном боулинге! И вообще, не было ни единого слова про ночевку! Если бы я хоть на секунду знал об этом, что там еще и Джордж появится, я бы просто бросил всю эту телеметрию, графики и примчался бы туда со скоростью света!

Кими не мог перестать смеяться, слушая эти полные искреннего отчаяния причитания.

- Ночевка вообще не была запланирована, Франко, клянусь, - попытался объяснить Кими, вытирая проступившие от смеха слезы. - Всё получилось абсолютно спонтанно. Просто после боулинга мы вернулись в отель, и Макс как-то сам предложил не расходиться, а устроить ночь фильмов. А потом к нам еще и Джордж присоединился, вообще случайно в коридоре пересеклись. Было круто, мы ели чипсы, Габи рассказывал жуткие страшилки, Изак визжал как девчонка... Ты реально пропустил лучшую вечеринку уикенда.

В трубке повисло тяжелое, полное сожаления молчание. Франко тяжело вздохнул, осознавая масштабы своей ошибки.

- Ладно. Я понял. Моя жизнь официально разрушена, - трагическим тоном произнес аргентинец.

- Не драматизируй, - хмыкнул Кими. - Слушай, когда будет следующая такая встреча, а она точно будет, Макс вроде вошел во вкус, просто отклоняй вообще все свои дела, шли лесом стратегов и иди к нам. И знаешь что? В следующий раз в качестве извинения за свое отсутствие ты должен будешь привести с собой еще одного «новичка». Бери с собой Фернандо, пускай тоже приобщается к молодежной тусовке!

Франко на том конце провода взорвался громким хохотом. Эта шутка была локальным, любимым мемом всего молодого поколения гонщиков. Называть двукратного чемпиона мира, легендарного Фернандо Алонсо, самым главным, перспективным и подающим надежды «новичком» Формулы 1 было традицией, которая никогда не устаревала.

- О да! - сквозь смех выдавил Франко. - Я обязательно приведу Фернандо. Скажу ему, что у нас обязательный инструктаж для юниоров по поеданию мармеладных червячков на скорость. Думаю, он оценит. Ладно, Кими, мне пора бежать на рейс. Увидимся на симуляторе через пару дней!

- Давай, удачного полета! - ответил Кими и сбросил вызов.

Вскоре и сам итальянец, закинув сумку на плечо, покинул свой номер. Один за другим, молодые гонщики, опытные ветераны, инженеры и пиарщики покинули территорию отеля. Здание стремительно пустело, погружаясь в сонную меланхолию. У всех были свои графики, важные дела, контракты и семьи. И только Макс остался абсолютно один в своем просторном номере, окруженный тишиной и собственным, сжигающим его изнутри ожиданием.

Для Джорджа этот понедельник стал настоящим испытанием на прочность. Британец не питал никаких иллюзий относительно своей профессии, он знал, что быть пилотом Мерседес означает принадлежать не только трассе, но и огромной корпоративной машине. С самого раннего утра, когда за окном еще стоял густой, сырой туман, за ним приехала машина команды. Его ждал изнурительный, выматывающий день: несколько часов работы на симуляторе, чтобы подтвердить данные вчерашней гонки, затем длительное совещание с инженерами Pirelli, а после, бесконечная череда съемок для спонсоров.

Джорджа переодевали из одной брендированной футболки в другую, заставляли часами стоять под слепящими софитами в студии, улыбаться в камеры, произносить одни и те же заученные, безупречно правильные тексты о ценностях компании, о командном духе и важности перехода на экологичное топливо. Его мышцы, еще не успевшие восстановиться после жестоких перегрузок вчерашней гонки, ныли тупой болью. Его аристократическое лицо сохраняло идеальное выражение, но внутри он чувствовал себя полностью опустошенным. У него не было даже нормальной возможности пообедать, лишь пара чашек крепкого, горького эспрессо и сухой злаковый батончик, проглоченный на бегу между локациями съемок.

Все это время, стоя перед объективами фотографов, Джордж думал только об одном человеке. О Максе. Британец был абсолютно уверен, что Ферстаппен, как и все остальные гонщики пелотона, уже давно покинул Сильверстоун. В голове Джорджа рисовалась картина, как Макс сейчас летит на своем роскошном черном  Dassault Falcon 8X куда нибудь на юг Франции, или уже сидит за своим домашним симулятором в Монако, общаясь с командой Team Redline. От этой мысли внутри разливалась болезненная, ноющая пустота. Вчерашняя ночь, это сумасшедшее, тайное переплетение пальцев в темноте чужого номера казалось Джорджу прекрасным, но уже бесконечно далеким сном. Миражом, который рассеялся с первыми лучами утреннего солнца. Макс уехал, а ему, Джорджу, предстояло торчать здесь еще долгих, мучительных десять дней.

Когда съемки наконец подошли к концу, на улице уже стемнело. Дождь усилился, превратившись в монотонный, холодный ливень. Машина Мерседеса доставила Джорджа к дверям отеля. Он поблагодарил водителя, натянул капюшон своей толстовки и быстро прошел через пустой, слабо освещенный холл. Отель казался вымершим. Никаких фанатов у входа, никаких журналистов в баре, командных футболок в коридорах. Абсолютная пустота.

Джордж поднялся на свой этаж, волоча ноги, словно они были налиты свинцом. Он вставил ключ-карту в замок, дождался тихого щелчка и толкнул тяжелую дверь. В номере было темно и прохладно. Британец даже не стал включать основной свет, лишь щелкнул выключателем небольшого торшера в углу. Ужасная, всепоглощающая усталость навалилась на него с такой силой, что у него не осталось сил даже на то, чтобы снять уличную одежду. Он просто подошел к огромной, застеленной идеальным белым бельем кровати и тяжело рухнул на неё лицом вниз. Его желудок болезненно сжался от голода, он забыл поужинать, да и сил идти в ресторан отеля или даже листать меню рум-сервиса у него совершенно не было. Единственное, чего он хотел, это провалиться в глубокий, лишенный сновидений сон.
Он закрыл глаза, чувствуя, как напряжение медленно покидает его сведенные мышцы плеч. Прошло, возможно, минут пять или десять. Джордж уже начал проваливаться в спасительное забытье, когда тишину номера разорвал звук, заставивший его вздрогнуть.

Стук в дверь.

Это был не громкий, агрессивный стук, а скорее уверенный, короткий двойной удар костяшками пальцев по дереву. Джордж тяжело вздохнул, не открывая глаз. Он был абсолютно уверен, что это кто-то из персонала отеля, горничная, пришедшая проверить мини-бар, или сотрудник химчистки.

- Кого там черт принес в такое время... - хрипло пробормотал Расселл себе под нос, с огромным трудом заставляя себя оторваться от мягкого матраса.

Он медленно, шаркая кроссовками по ковру, побрел через коридор к входной двери. Не глядя в глазок, Джордж нажал на ручку и потянул дверь на себя, натягивая на лицо дежурную, вежливую улыбку, готовясь сказать, что ему ничего не нужно и он просит не беспокоить его до утра.

Но слова застряли у него в горле. Улыбка мгновенно исчезла, уступив место выражению абсолютного, парализующего шока. Сердце в груди совершило дикий кувырок и забилось с такой скоростью, что Джорджу показалось, будто оно сейчас пробьет ребра.

На пороге его номера стоял Макс.

Голландец был одет в простые черные джинсы и темно-синюю худи, на его плечах блестели крошечные капли дождя, а светлые волосы были слегка растрепаны. Он выглядел невероятно красивым, домашним и в то же время опасным. Но самым удивительным было то, что Макс держал в одной руке бутылку элитного, сильно охлажденного белого вина, на стекле которой выступила испарина, а в другой, два высоких, изящных винных бокала.

Джордж просто ошалел. Он не мог поверить собственным глазам. Его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Это была какая-то иллюзия, галлюцинация, вызванная переутомлением и голодом. Все из Ред Булл ушли! Макс должен был быть за сотни километров отсюда! Почему, черт возьми,  он стоит сейчас у его дверей с вином, как герой какого-то дешевого романтического фильма?!

- Макс... - только и смог выдохнуть Джордж, его голос сорвался, прозвучав слабо и сипло. Его глаза расширились, скользя взглядом от лица Ферстаппена к бутылке в его руках и обратно. - Что ты... как ты...

Он не успел закончить свою мысль. Где-то в дальнем конце коридора послышался звук открывающихся дверей лифта и чьи-то приглушенные шаги. Макс, чья паранойя и инстинкт самосохранения всегда работали на запредельных скоростях, мгновенно напрягся. Его глаза тревожно метнулись в сторону источника звука. Он не мог позволить, чтобы кто-то из немногочисленных постояльцев или персонала увидел его стоящим у номера пилота Мерседеса с бутылкой алкоголя.

Не дожидаясь, пока Джордж придет в себя и сообразит, что вообще происходит, Макс сделал решительный шаг вперед. Он буквально вторгся в личное пространство британца, мягко, но властно оттеснив Джорджа плечом вглубь коридора. Расселл инстинктивно отступил назад, и Макс, оказавшись внутри, свободной рукой быстро захлопнул за собой тяжелую дверь. Раздался громкий, металлический щелчок замка. Опасность извне была отрезана. Они остались вдвоем, запертые в полумраке номера.

Повисла густая, тяжелая, почти осязаемая тишина. Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Джордж стоял у стены, прижимая руки к груди, его дыхание сбилось. Макс, оказавшись в ловушке тишины, которую сам же и создал, внезапно растерял всю свою самоуверенность. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя себя невероятно глупо. Ему нужно было срочно что-то сказать, как-то объяснить свое появление, чтобы не выглядеть полным сумасшедшим сталкером.

- Эм... привет, - неловко начал Макс, его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Он прочистил горло, отводя взгляд в сторону шкафа, избегая смотреть прямо в потрясенные глаза Джорджа. - Ты, наверное, удивлен... В общем, у меня тут... появились кое-какие дела.

Это была откровенная, наглая и абсолютно непродуманная ложь. У Ферстаппена не было ни единого дела в радиусе ста миль от Сильверстоуна, ни с Хондой, ни с руководством. Он придумал это оправдание буквально секунду назад, лишь бы хоть как-то объяснить Джорджу, почему он остался в этой глуши. Макс молился про себя, чтобы Расселл не начал задавать уточняющие вопросы.

К счастью, мозг Джорджа все еще находился в состоянии глубокого шока. Британец медленно моргнул, пытаясь переварить услышанное. Дела? У Макса дела здесь? Но это означало... это означало, что Макс никуда не улетел. Он был здесь все это время. И он пришел к нему.

- Дела... - эхом повторил Джордж, все еще не до конца осознавая реальность происходящего. Конечно же, он ни о чем не догадался. Ему и в голову не могло прийти, что великий и ужасный Ферстаппен остался здесь исключительно из-за него. - Понятно.

Макс, почувствовав, что его неуклюжая ложь сработала, немного осмелел и сделал еще один шаг вглубь комнаты.

- Да, дела, - торопливо продолжил он, стараясь придать своему голосу непринужденность. - И, честно говоря, мне стало невыносимо скучно сидеть одному в этом пустом отеле. Все наши разъехались. И тут я... вспомнил, что ты тоже остался здесь. Подумал, что тебе тоже, наверное, тоскливо одному. Вот, решил зайти, принес вино, чтобы... ну, чтобы немного украсить вечер. Если ты, конечно, не против.

Макс протянул бутылку вперед, словно мирный дар. Джордж смотрел на это дорогое белое вино, на сильные руки Макса, и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Вся его усталость,  боль в мышцах исчезли, смытые мощнейшим выбросом адреналина.

- Я... нет, я не против, Макс. Конечно, проходи... - тихо сказал Джордж, делая приглашающий жест в сторону гостиной зоны номера.

Макс облегченно выдохнул и шагнул вперед, протягивая бутылку, чтобы Джордж помог ему освободить руки для бокалов. Расселл потянулся к прохладному стеклу. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и в эту самую секунду, в абсолютной тишине номера, раздался звук, который разрушил всю созданную романтическую и напряженную атмосферу.

Живот Джорджа издал громкий, протяжный и совершенно неприличный, утробный рык.
Это было настолько громко и неожиданно, что оба гонщика замерли, словно статуи. Секунда тишины показалась вечностью. Затем Джордж осознал, что именно произошло. Ужас, глубокий и всепоглощающий стыд накрыли его с головой. Его знаменитая аристократическая бледность мгновенно исчезла. Лицо британца, от подбородка до самых корней волос, вспыхнуло таким ярким, багрово-красным цветом, что казалось, от его щек можно прикуривать. Он резко отдернул руки от бутылки, словно она была раскаленной, и отступил на шаг, инстинктивно скрещивая руки на животе.

- О Боже... Макс, прости, - забормотал Джордж, сгорая от невыносимого смущения. Он начал заикаться, не в силах поднять глаз на Ферстаппена. Ему хотелось провалиться сквозь землю прямо сейчас, на нижний этаж отеля. - Это... это просто ужасно. Я... я был на съемках весь день. Там была сплошная суматоха, спонсоры, камеры... Я совсем забыл про обед. И про ужин тоже. Приехал буквально десять минут назад и... извини, это так неловко.

Джордж выглядел настолько беззащитным, смущенным и уязвимым в этот момент, что сердце Макса дрогнуло. Вся неловкость от собственной лжи испарилась. На смену ей пришло острое, почти болезненное чувство заботы. Ферстаппен нахмурился, его взгляд потемнел. Он отставил вино и бокалы на ближайший комод и шагнул к Джорджу.

- Ты с самого утра ничего не ел? - голос Макса прозвучал строго, но в нем скрывалась глубокая тревога. - Джордж, ты с ума сошел? После такой гонки, после перегрузок... Тебя эта пиар-машина Мерседеса в могилу сведет. Какого черта они за тобой не следят?

Не дожидаясь ответа от все еще пунцового и бормочущего извинения Расселла, Макс развернулся, решительно подошел к прикроватной тумбочке, схватил отельный телефон и нажал кнопку вызова обслуживания номеров. Когда на том конце ответил сонный администратор, Макс, не терпящим возражений голосом, начал диктовать заказ, совершенно забыв о конспирации.

- Да, слушайте сюда. Номер 416. Мне срочно нужна еда. Много еды. Принесите две самые большие пиццы, которые у вас есть, одну «Маргариту», одну с мясом. Большую порцию пасты карбонара. Нет, две порции. И чесночный хлеб. Да, как можно быстрее. Запишите на счет номера 412.

Он бросил трубку и повернулся к Джорджу. Британец стоял посреди комнаты, нелепо обхватив себя руками, все еще красный как рак, и смотрел на Макса во все глаза. Запереживав за состояние Джорджа, Макс взял ситуацию в свои руки, командуя на чужой территории так естественно, словно это был его собственный моторхоум.

Ожидание заказа стало настоящим испытанием для их выдержки. Они расположились в небольшой гостиной зоне номера. Джордж сел на диван, нервно теребя край своей толстовки, а Макс занял место в кресле напротив. Им обоим было невыносимо неловко. Тишина давила на барабанные перепонки. Каждый раз, когда их глаза случайно встречались, они тут же, словно ошпаренные, убегали взглядами в разные стороны: Джордж начинал с неестественным интересом разглядывать узор на обоях, а Макс гипнотизировал свои кроссовки. Воздух искрил от невысказанных слов, от того факта, что они, сидят здесь, ночью, запертые в одном номере, и ждут еду.

Спасение пришло в виде робкого стука в дверь. Привезли долгожданную пищу. Запах расплавленного сыра, горячего теста, базилика и сливок мгновенно заполнил комнату, заставляя желудок Джорджа снова мучительно сжаться. Макс сам расплатился с официантом через приоткрытую дверь, забрал тяжелый поднос и водрузил его на низкий журнальный столик перед диваном.

- Ешь, - коротко скомандовал Макс, пододвигая к Джорджу дымящуюся тарелку с пастой.
Сам он сел рядом, на край дивана, открыл вино и профессиональным, ловким движением наполнил два бокала золотистой, искрящейся жидкостью. Джордж, отбросив остатки стеснения, потому что голод оказался сильнее гордости, набросился на еду. Он ел быстро, жадно, и Макс, наблюдая за ним поверх своего бокала, чувствовал, как внутри него разливается странное, теплое удовлетворение от того, что он может позаботиться об этом упрямом британце.

Утолив первый, самый острый голод, Джордж наконец-то смог дышать ровнее. Он взял свой бокал, сделал глубокий глоток прохладного вина. Алкоголь мягко обжег горло и начал разливаться по венам расслабляющим теплом.

Макс понял, что нужно разрушить это молчание. Он покрутил ножку бокала в пальцах, прокашлялся несколько раз, пытаясь подобрать безопасную тему для разговора. Его мозг лихорадочно перебирал варианты. Погода? Скучно. Настройки болида? Неуместно. И тут он вспомнил вчерашнюю ночь. Ну, кроме новичков, он не нашел ничего более подходящего и нейтрального.

- Знаешь, - начал Макс, его голос прозвучал чуть неуверенно, но он быстро взял себя в руки. - Не знаю почему, но после вчерашнего... Кими походу серьезно занесло на тему этой нашей выдуманной «семьи».

Джордж, прожевывая кусок пиццы, удивленно вскинул брови и посмотрел на голландца.

-  Он как-то слишком вжился в роль. Сегодня утром, перед отъездом, он смотрел на меня таким странным, долгим взглядом... Словно я реально его отец, который должен подписать ему дневник. И Изак... тоже. У него вообще свои странности.

Услышав имя француза, Джордж не выдержал и тихо рассмеялся. Вино начало действовать, снимая внутренние барьеры, расслабляя мышцы лица.

- О да, Изак, это отдельная история, - подтвердил Джордж, с улыбкой качая головой. - Вчера ночью, когда я столкнулся с ним в коридоре, он стоял с миской попкорна и смотрел на меня так, будто я агент под прикрытием. А потом, когда Габи рассказывал ту страшилку про призрака автодрома, ты бы видел, как Изак вцепился в Лиама. Он кричал громче, чем шины в первом повороте.

Макс тоже рассмеялся. Этот смех, искренний и открытый, разрушил последние остатки неловкости, висевшей между ними. Их разговор внезапно пошел как по маслу. Они непринужденно начали говорить обо всем на свете: обсуждали забавные привычки молодых пилотов, вспоминали свои собственные первые годы в Формуле 1, смеялись над нелепыми вопросами журналистов. Мягкий свет торшера создавал иллюзию защищенного кокона, где не было ни Мерседеса, ни Ред Булл, ни камер, обязательств. Только они двое, вкусная еда и алкоголь, стирающий границы.

Но под этой непринужденной беседой скрывалось нечто гораздо более глубокое. Чем больше они пили, тем сильнее становилось физическое притяжение. Воздух снова становился плотным.

Макс, увлеченно рассказывая какую-то историю о тестах в Барселоне, незаметно, словно случайно, вытянул ногу под столом. Конец его кроссовка мягко, но уверенно коснулся лодыжки Джорджа. Макс не убрал ногу. Наоборот, он начал очень медленно, провокационно поглаживать своим носком ногу Расселла.

Джордж, который в этот момент как раз поднес бокал к губам, от этого внезапного, интимного прикосновения под столом буквально задохнулся. Он поперхнулся вином. Жидкость попала не в то горло, и британец громко, надрывно закашлялся, прикрывая рот рукой, его глаза заслезились. Смущение накрыло его с новой, сокрушительной силой. Откашлявшись, он, чтобы скрыть свою панику и пылающие щеки, начал пить вино большими глотками, глотая его как простую воду, словно алкоголь мог затушить тот пожар, который разгорался у него внутри от прикосновения Макса.

Ферстаппен замолчал. Его глаза потемнели, взгляд стал тяжелым, хищным и абсолютно сфокусированным на британце. Он видел, какое воздействие оказывает на Джорджа. Нога под столом продолжала свой медленный, сводящий с ума танец, прижимаясь плотнее.

А затем в ход пошла рука Макса.
Он медленно, словно хищник, подкрадывающийся к добыче, поднял свою левую руку и потянулся ею через небольшой журнальный столик. Движение было плавным, неотвратимым. Джордж замер, опустив свой опустевший бокал, не в силах пошевелиться. Его левая рука безвольно лежала на краю стола.
Пальцы Макса преодолели разделяющее их пространство. Сначала они лишь невесомо коснулись костяшек Джорджа. От этого легкого касания по коже Расселла пробежал мощный электрический разряд. Затем Макс смелее продвинул ладонь вперед и начал нежно, большим пальцем поглаживать тыльную сторону ладони британца, очерчивая контуры его вен. Прикосновение было невероятно ласковым, контрастирующим с грубой силой голландца, и от этого оно сносило крышу еще сильнее. Рука Макса накрыла Джорджа полностью, излучая жар, забирая британца в свой плен.

Разговор окончательно умер. В номере воцарилась оглушительная тишина, сквозь которую было слышно лишь их сбивчивое, тяжелое дыхание.
Джордж медленно поднял голову. Их глаза встретились. В этом взгляде больше не было места шуткам про новичков, оправданий про скуку или выдуманные дела. В темных зрачках Макса пылало неприкрытое, голодное желание и собственнический инстинкт, а в расширенных глазах Джорджа читалась полная капитуляция перед этой силой. Они смотрели друг на друга так глубоко, словно пытались заглянуть в самые души, их руки оставались сплетенными на столе, а ноги прижатыми под ним. Время вокруг них остановилось, сжалось до размеров этого гостиничного номера, и они остались в этом положении очень, очень долго.