Родители поневоле

Тишина в номере отеля стала настолько плотной, осязаемой и тяжелой, что казалась гуще самого тумана за окном. Их сплетенные руки на столе были эпицентром колоссального, разрушительного напряжения, которое копилось не днями и не неделями, оно выстраивалось годами косых взглядов в паддоке, сдерживаемой агрессии на трассе, фальшивых улыбок перед объективами камер и ледяного равнодушия, за которым скрывался всепоглощающий, сжигающий изнутри пожар. Они смотрели друг другу в глаза, и в этом зрительном контакте рушились последние барьеры, падали стены их идеальных, выверенных публичных образов. Безжалостный хищник Ред Булл, и аристократичный, безупречный пилот Мерседеса перестали существовать. Остались только два человека, доведенные до абсолютного предела собственным желанием.
И этот предел наконец-то был пройден.

Джордж, человек, чья жизнь всегда была подчинена строжайшему контролю, чье каждое движение было рассчитано с точностью до миллиметра, внезапно сорвался. В его темных глазах вспыхнуло нечто первобытное, дикое и абсолютно неконтролируемое. Одним резким, яростным и размашистым движением свободной руки он бросил всё, что находилось на низком журнальном столике. С оглушительным грохотом картонная коробка из-под пиццы отлетела в сторону, рассыпая по дорогому ковру остатки еды, тарелки со звоном врезались в стену, разлетаясь на мелкие осколки, а столовые приборы с лязгом покатились по полу. Единственное, что чудом уцелело, это наполовину пустая бутылка белого вина, которая покачнулась, но устояла на самом краю.

Этот звук бьющейся посуды стал спусковым крючком. Они одновременно, словно повинуясь единому, невидимому импульсу, вскочили со своих мест. Диван и кресло с глухим скрипом отлетели назад. Макс, чьи рефлексы были отточены до сверхчеловеческого уровня, среагировал мгновенно. Он шагнул вперед, сокращая те жалкие сантиметры, что еще разделяли их, схватил Джорджа за талию своими сильными, широкими ладонями и с невероятной, почти пугающей легкостью оторвал его от пола. Одно мощное движение и Макс усадил британца прямо на освобожденный, гладкий край деревянного стола.

В ту же долю секунды их губы столкнулись. Это не было нежным, робким поцелуем, а было настоящее столкновение двух стихий, взрыв сверхновой, жестокое и отчаянное слияние, в котором они пытались выпить друг друга до дна. Их зубы болезненно лязгнули, языки сплелись в яростном, горячем танце, передавая друг другу вкус выпитого вина, адреналина и чистого, концентрированного безумия. Джордж судорожно выдохнул прямо в губы Макса, его руки мгновенно взметнулись вверх, пальцы намертво вцепились в светлые, растрепанные волосы голландца, притягивая его еще ближе, еще плотнее, словно боясь, что если он отпустит хотя бы на миллиметр, Макс исчезнет, растворится как мираж.

Макс отвечал с не меньшей свирепостью. Его руки блуждали по телу Джорджа, сминая плотную ткань толстовки, чувствуя под ней судорожно вздымающуюся грудную клетку, горячую кожу, бешено бьющееся сердце, которое, казалось, вот-вот пробьет ребра. Они были как пламя, внезапно получившее приток кислорода. Это пламя пожирало их рассудок, страхи, британскую сдержанность и голландскую холодность. В этом урагане прикосновений не было места мыслям, логике или сомнениям. Оба уже абсолютно ничего не соображали; их сознание сузилось до размеров этого гостиничного номера, вкуса губ, до запаха парфюма, смешанного с запахом пота и дождя.

Воздуха катастрофически не хватало, но ни один из них не желал разрывать поцелуй даже на секунду. Одежда стала невыносимой преградой, лишним, раздражающим слоем, отделяющим их друг от друга. Макс, действуя почти инстинктивно, с какой-то звериной грацией и нетерпением потянул толстовку Джорджа вверх. Британец послушно, на одних рефлексах, поднял руки, позволяя стянуть с себя плотную ткань, которая тут же полетела куда-то в темноту комнаты. В следующую секунду пальцы Джорджа уже лихорадочно расправлялись с футболкой Макса, путаясь в ткани, срывая её с широких плеч голландца.

Когда их обнаженные торсы наконец соприкоснулись, по комнате пронесся тихий, сдавленный стон, сорвавшийся с губ обоих. Разница температур их тел, гладкость кожи, трепет мышц, всё это обрушилось на их оголенные нервные окончания ослепляющей волной. Они начали целоваться еще сильнее, еще глубже, кусая губы друг друга до солоноватого привкуса крови, оставляя на шее, ключицах и плечах горящие, пульсирующие следы. Их руки срывали ремни, пуговицы, молнии, избавляясь от последних остатков одежды с такой скоростью и отчаянием, словно от этого зависела их жизнь. Джинсы и нижнее белье оказались на полу, смешавшись с осколками тарелок.

Они остались абсолютно обнаженными, уязвимыми и открытыми друг перед другом, освещаемые лишь тусклым, теплым светом одинокого торшера. Горячая кожа скользила по горячей коже, но в этой лихорадочной, первобытной спешке им не хватало спасительной влаги, не хватало скольжения, чтобы их тела могли слиться в том идеальном, бесшовном ритме, которого так отчаянно требовал их рассудок.

Взгляд Макса, затуманенный пеленой черной, всепоглощающей страсти, метнулся к краю стола. Там, чудом избежав разрушения, стояла открытая бутылка белого вина. Макс, не разрывая зрительного контакта с тяжело дышащим Джорджем, чья грудь судорожно вздымалась, а глаза блестели от неконтролируемого вожделения, потянулся к бутылке. Он схватил её за тонкое горлышко и, не задумываясь ни на мгновение, перевернул.

Холодная, золотистая жидкость щедрым потоком хлынула на их разгоряченную кожу. Ледяной шок от прикосновения вина к животу и бедрам заставил Джорджа резко, судорожно выгнуться дугой, запрокинув голову назад и обнажив длинную, красивую шею. Макс вылил всё, до последней капли, отбрасывая пустую стеклянную бутылку на мягкий ковер. Вино растекалось по их телам, смешиваясь с потом, создавая идеальную, скользкую поверхность.

Голландец не стал ждать. Он подался вперед, прижимаясь всем своим весом к сидящему на столе британцу. Холодное вино мгновенно согрелось между их телами. Началось безумие. Их бедра столкнулись, скользя друг по другу с мокрым, непристойным звуком. Макс задал сумасшедший, рваный ритм, прижимая Джорджа к столешнице, заставляя их тела тереться друг о друга с обжигающей, невыносимой интенсивностью. Это было не классическое соитие, но та степень трения, тот уровень физического и эмоционального давления, который они создавали, прижимаясь друг к другу, стирая все границы между своими телами с помощью скользкого вина, сводил с ума.

Джордж задыхался. Его мир перевернулся, сжался до одной сплошной, пульсирующей точки где-то внизу живота. Скольжение тел, влажность вина, жесткие, собственнические руки Макса, сжимающие его бедра, оставляющие на бледной коже синяки, всё это было слишком хорошо. Британец вцепился пальцами в плечи Макса до побеления костяшек, его ногти впивались в кожу голландца, оставляя красные полумесяцы царапин.

- Макс... Боже... Макс... - сбивчиво, хрипло шептал Джордж, мотая головой из стороны в сторону, словно в лихорадке.

Каждое движение Макса, жесткое, влажное скольжение их бедер друг о друга выбивало из легких Джорджа остатки воздуха. Напряжение скручивалось в тугую спираль, натягиваясь до звона, до боли. И когда Макс, почувствовав эту грань, ускорил ритм, вжимаясь в британца с первобытной яростью, плотина рухнула. Джордж издал громкий, протяжный, почти болезненный стон, откидывая голову назад. Его тело свело жестокой, ослепительной судорогой. Он достиг своего пика, рассыпаясь на тысячи искр, проваливаясь в белую, звенящую пустоту, где не было ничего, кроме пульсирующей эйфории и тяжелого веса Макса, навалившегося на него сверху.

Британец тяжело, со всхлипами дышал, его глаза были закрыты, а по вискам катились капли пота, смешанные с вином. Он думал, что это конец, что они достигли того самого катарсиса, ради которого всё это затевалось. Но он ошибался.

Максу этого было мало. Того уровня контроля, обладания, которое он получил, не хватало его изголодавшейся, одержимой сущности. Он видел, как Джордж растекается по столу, опустошенный и податливый, и это зрелище лишь подлило масла в огонь его собственного, всё еще не утоленного желания. В глазах Ферстаппена горел темный, хищный огонь. Он тяжело, хрипло дышал, его грудь ходила ходуном.

Не давая Джорджу ни секунды на передышку, Макс резко изменил положение. Схватив Расселла за колени, он силой соединил его бледные, дрожащие бедра вместе. Джордж, чье сознание всё еще плавало в густом тумане послеэндорфинового шока, слабо, непонимающе распахнул глаза.

- Макс?.. Что ты... - слабо пробормотал он, но его голос потонул в новом, сокрушительном поцелуе.

Голландец навалился сверху, используя сомкнутые, скользкие от вина бедра Джорджа как тиски. Он начал двигаться с новой, еще более агрессивной и требовательной силой, зажимая себя между ногами британца. Трение, усиленное остатками влаги и пота, было настолько интенсивным, имитирующим реальный акт обладания, что разум Джорджа окончательно капитулировал. Для Расселла, зажатого на жесткой поверхности стола под тяжестью мускулистого тела Ферстаппена, эта плотная, ритмичная пульсация между его бедрами казалась абсолютно реальной. Ощущение того, как Макс вторгается в его пространство, как жестко и властно он двигается, прижимая его к дереву, сработало как удар тока.

Тело Джорджа, которое, казалось, только что отдало все свои силы, предательски, но так сладостно отозвалось вновь. Кровь снова бросилась вниз. У него опять всё встало, реагируя на эту грубую, доминирующую силу Макса. Это была уже не просто страсть, а агония, сладкая пытка, в которой они растворялись без остатка. Они продолжали неистово целоваться, их зубы стучали, они кусали губы, плечи, шеи друг друга. На их телах, казалось, не осталось ни единого живого, нетронутого места, всё было покрыто красными отметинами, укусами, следами жестких пальцев и липкой пленкой вина.

Ритм Макса становился всё более неистовым, диким, сбивающимся. Он рычал прямо в губы Джорджа, его движения стали резкими, отрывистыми. И наконец, с глухим, гортанным криком, эхом отразившимся от стен номера, Ферстаппен достиг своего собственного, сокрушительного пика. Его тело напряглось как натянутая струна, застыв на несколько бесконечных секунд, а затем он тяжело, всем своим весом рухнул на грудь Джорджа, задыхаясь, утыкаясь мокрым лбом в изгиб его шеи.

Волна этой финальной, всепоглощающей энергии накрыла и Джорджа, утягивая его за собой во второй, еще более глубокий и опустошающий водоворот удовольствия. Они лежали на столе, сплетясь в единый, тяжело дышащий, скользкий клубок конечностей. Сердца колотились в унисон с такой силой, что казалось, они могут пробить грудные клетки. Комната медленно, неохотно возвращалась в фокус, приобретая очертания.

Прошло несколько минут, прежде чем Макс смог пошевелиться. Он медленно приподнялся на локтях, глядя сверху вниз на Джорджа. Расселл выглядел совершенно разрушенным, но невероятно прекрасным: его волосы прилипли ко лбу, губы распухли от укусов, а на бледной коже яркими пятнами горели следы их безумства. Макс почувствовал, как в груди разливается невероятная, щемящая нежность, резко контрастирующая с той звериной яростью, которая владела им секунду назад.
Не говоря ни слова, голландец осторожно подвел одну руку под спину Джорджа, а вторую — под его колени. Напрягши свои широкие плечи, Макс с удивительной для такой ситуации легкостью оторвал британца от стола. Он поднял его на руки, прижимая к своей груди, бережно, словно хрустальную статуэтку, словно настоящую принцессу, вырванную из башни. Джордж, лишенный последних сил, даже не попытался возразить. Он лишь слабо охнул, инстинктивно обвил руками крепкую шею Макса и уткнулся носом в его плечо, закрывая глаза.

Макс нес его через полутемный коридор гостиничного номера, ступая босыми ногами по мягкому ворсу ковра. От них обоих пахло вином. Дверь в спальню была приоткрыта, оттуда веяло прохладой кондиционера и свежестью чистого, накрахмаленного отельного белья. Макс вошел в комнату, подошел к огромной, широкой кровати и предельно аккуратно, стараясь не делать резких движений, опустил Джорджа на белоснежные простыни. Сам он тут же опустился рядом, нависая над британцем на вытянутых руках, его глаза снова начали темнеть, предвещая продолжение. Он потянулся к губам Джорджа, готовый начать всё сначала, перейти ту самую, последнюю черту, которая сделала бы их одним целым уже по-настоящему, без всяких имитаций.

И вот тут, в этой прохладной тишине спальни, сквозь пелену адреналина и эндорфинов, аналитический, британский мозг Расселла внезапно перезагрузился и с оглушительным скрежетом включился в работу.

Глаза Джорджа, еще секунду назад томно полуприкрытые, резко распахнулись. Зрачки сузились. Холодный пот, не имеющий ничего общего со страстью, мгновенно выступил на его лбу. До него с кристальной, пугающей ясностью дошло осознание того, что именно они сейчас собираются сделать, и самое главное, что он не имеет ни малейшего, даже теоретического представления о том, как это происходит на практике.

- Макс... стой. Подожди. Стой! - голос Джорджа сорвался, прозвучав панически и хрипло. Он уперся обеими ладонями в широкую, влажную грудь Ферстаппена, физически останавливая его продвижение.

Макс замер в десяти сантиметрах от его лица, тяжело дыша. На его лице отразилось искреннее, глубокое непонимание, смешанное с легким раздражением прерванного хищника.

- Что? Что не так, Джордж? Тебе больно? - хрипло спросил Макс, его брови сошлись на переносице.

- Нет, нет, не в этом дело, - Джордж судорожно сглотнул, чувствуя, как его лицо, только что бледное от истощения, снова начинает заливаться густой краской стыда. Паника охватила его с головой. Он, перфекционист, человек, который изучал каждую трассу до камешка, сейчас оказался в ситуации абсолютной, тотальной некомпетентности. - Макс... я... мы... Как мы это сделаем?

Ферстаппен моргнул. Секунду он молчал, пытаясь переварить вопрос.

- В смысле «как»? - непонимающе переспросил голландец. - Обычно. Я просто... войду в тебя. Мы же оба этого хотим.

-  Да, но... - Джордж зажмурился, чувствуя себя невероятно глупо. - Макс, мы двое мужчин. Это... это не так работает. Туда нельзя просто так «войти». Нужна подготовка. Вход... его нужно подготовить. Нужно всё сделать правильно, иначе это будет катастрофа и больница.

До Макса медленно, как до машины на изношенных шинах, начал доходить смысл сказанного. Его уверенность мгновенно улетучилась, оставив после себя лишь растерянность. Вся его доминантность испарилась. Он, покоритель самых сложных автодромов мира, столкнулся с препятствием, к которому его не готовил ни один симулятор.

- Подготовить? - Макс отстранился, садясь на край кровати и проводя рукой по растрепанным волосам. Его голос звучал почти жалобно. - Но... я не знаю как. Я думал, ты... ну, ты же англичанин, вы там все такие образованные... Я думал, ты знаешь.

- Откуда мне знать?! - возмущенно, почти истерично прошипел Джордж, садясь рядом и натягивая на свои обнаженные бедра край белого одеяла, словно пытаясь защититься от неловкости момента. - Я всю жизнь встречался с девушками! Я никогда в жизни... с мужчиной... до сегодняшнего вечера! И уж тем более не был... снизу!

Они сидели на краю огромной кровати абсолютно голые, всё еще перепачканные высохшим вином, и смотрели друг на друга в полном, комичном оцепенении. Ситуация из напряженной эротической драмы за одну секунду превратилась в абсурдную комедию. Два лучших гонщика планеты, люди, способные за доли секунды принимать решения на скорости триста километров в час, оказались полностью парализованы отсутствием базовых знаний о мужской анатомии и физиологии.

- Твою мать, - выдохнул Макс, опуская лицо в ладони. - И что нам теперь делать? Гуглить «как заняться гей сексом для чайников»?

Джордж нервно хихикнул. Смех был истерическим, но он помог снять градус напряжения.

- А у нас есть выбор? - Джордж потянулся к тумбочке, где лежал его телефон, но тут его взгляд упал на огромный, плоский экран смарт телевизора, висящего на стене напротив кровати. - Знаешь... телефон, это слишком мелко. Давай использовать все технологии.

Макс поднял голову, посмотрел на телевизор, потом на Джорджа, и на его лице появилась та самая безумная, азартная улыбка, с которой он обычно шел на обгон.

- Ты гений, Расселл.

Они нашли пульт. Включив телевизор, Джордж, краснея до корней волос и проклиная всё на свете, через встроенный браузер открыл один из известных сайтов. Запрос был сформулирован максимально конкретно. Спустя пару минут поисков они наткнулись на подробное, образовательное хоум видео двух опытных парней, которые детально, шаг за шагом, объясняли и показывали весь процесс подготовки.

Свет от экрана окрасил их обнаженные тела в синеватые тона. Два пилота сидели на кровати, скрестив ноги, накинув на плечи одно одеяло на двоих, и с абсолютным, почти академическим вниманием, с каким они обычно смотрели онборды своих соперников, смотрели на экран.

Голос диктора на видео бодро рассказывал про необходимость соблюдения специальной диеты за сутки до процесса. Про важность очистки с использованием специальных приспособлений, долгий, кропотливый процесс расслабления мышц, про использование огромного количества специализированной смазки и ни в коем случае не на водной основе, если планируется долгое действие. Про пальцевое расширение, углы вхождения и ритмику дыхания.

По мере того как видео продвигалось вперед, демонстрируя всё новые и новые этапы подготовки «входа», глаза Джорджа расширялись всё больше и больше. Его нижняя челюсть медленно поползла вниз. Он остолбенел. Его аналитический мозг перфекциониста был просто раздавлен количеством необходимой логистики.

- Сколько... сколько нужно действий? - в ужасе прошептал Джордж, глядя на то, как парень на экране демонстрирует сложную систему спринцевания. - Клизмы? Диета без клетчатки? Растяжка? Макс, это же сложнее, чем полностью настроить аэродинамику болида перед квалификацией в Монако! Это целая инженерная операция!

Он медленно повернул голову к Максу, в его глазах читался священный ужас человека, осознавшего, в какую бездну он только что чуть не шагнул без страховки и парашюта, оставив их обоих в состоянии шока перед экраном, на котором продолжала разворачиваться сложнейшая наука мужской любви.