Родители поневоле

Середина ужина в номере превратилась в изощренную, изматывающую пытку для двух взрослых мужчин, оказавшихся в ловушке из лепестков роз, мерцающих свечей и собственной гордости. На экране телевизора разворачивалась кульминация романтической драмы: главные герои, промокшие под проливным дождем, кричали друг на друга, наконец-то признаваясь в своих чувствах. Но настоящий, осязаемый до дрожи драматизм происходил сейчас не на пиксельном экране, а здесь, на полу, между двумя тесно сдвинутыми журнальными столиками.

Воздух в комнате стал густым, раскаленным, пахнущим расплавленным воском, пряным томатным соусом и чем-то неуловимым, электрическим, запахом невысказанного желания, которое скапливалось между Максом и Джорджем годами, а теперь грозило взорваться прямо здесь, на глазах у ничего не подозревающих юниоров. Кими и Изак, сидящие за соседним столиком, увлеченно перешептывались, обсуждая какую-то глупость из мира молодежных серий, абсолютно слепые к тому, что их нелепый план по сведению двух гонщиков сработал с пугающей, сокрушительной эффективностью.

Колени Макса и Джорджа, спрятанные под тесной деревянной столешницей, по-прежнему соприкасались. Это было не случайное касание, которое можно было бы списать на тесноту, а осознанное, отчаянное давление. Каждый миллиметр этого соприкосновения посылал по нервным окончаниям разряды тока. Макс чувствовал, как напряжена нога британца, как подрагивает его бедро в ответ на каждое микроскопическое движение.

Ферстаппен больше не мог смотреть на экран. Сюжет фильма ускользал от него, сливаясь в бессмысленное цветовое пятно. Его легкие горели от нехватки кислорода, хотя он дышал глубоко и размеренно, пытаясь сохранить на лице маску непроницаемого спокойствия. Он скосил глаза на Джорджа. Тот сидел идеально ровно, сцепив длинные пальцы в замок на своих коленях так сильно, что костяшки побелели. Профиль Расселла в полумраке казался высеченным из мрамора, острые скулы, прямой нос, упрямая линия челюсти, которая сейчас была напряжена до предела. Но этот мрамор плавился. Макс видел, как тяжело вздымается грудь британца под тонким свитером, пульсирует венка на его длинной, красивой шее, неестественно блестят его глаза, в которых отражалось пламя свечей.

Макс понял, что если он останется в этой комнате еще хотя бы на десять минут, если он будет вынужден и дальше терпеть это обжигающее соседство без возможности прикоснуться по-настоящему, он просто сойдет с ума. Макс не мог сделать ничего при Кими и Изаке, не мог взять Джорджа за руку, прижать его к стене, впиться в эти приоткрытые, искусанные губы. Ему нужно было уйти. Но он не собирался уходить один.

Осторожно, стараясь не привлекать внимания увлеченно спорящих подростков, Макс опустил свободную руку в карман своих джинсов. Его пальцы нащупали холодный металлический корпус телефона. Он вытащил его, положив на бедро, скрытое от посторонних глаз краем столешницы. Яркость экрана была предусмотрительно убавлена до минимума.

Ферстаппен на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. То, что он собирался сделать, было безумием. Одно неверное движение, один неверный взгляд и все рухнет. Но адреналин, тот самый первобытный, гоночный адреналин, который заставлял его тормозить позже всех перед поворотами Копс и Мэгготс на этой самой британской трассе, сейчас кипел в его крови, требуя действий.

Его большой палец быстро, почти беззвучно заскользил по стеклянной клавиатуре, открывая чат с Джорджем. Последними сообщениями там висели его жалкие, панические оправдания про кота и нелепое «спокойной ночи», на которое британец так и не ответил.

Макс набрал всего одну короткую фразу. В ней не было ни романтики, ни долгих объяснений, ни путей к отступлению. Только голый факт. Ультиматум. Приглашение, от которого зависело все.

«Я уйду первым. Мой номер 412.»

Он нажал на кнопку отправки, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз, в желудок. Сообщение улетело. Пути назад не было.
Макс заблокировал телефон и убрал его обратно в карман. Теперь оставалось только ждать.

В кармане брюк Джорджа, сидящего в тридцати сантиметрах от него, глухо завибрировал телефон. Этот звук был едва различим на фоне громких диалогов из фильма, но для Макса он прозвучал как раскат грома.

Он скосил глаза, ожидая реакции. Но Джордж не шелохнулся. Британец продолжал сверлить взглядом телевизор, словно от того, чем закончится этот дурацкий фильм, зависела судьба чемпионата мира. Он медленно, механически прожевал кусок пасты, проглотил его и сделал глоток воды, даже не сделав попытки достать телефон.
Секунды растягивались в минуты, превращаясь в густую, невыносимую патоку. Внутри Макса начала закипать паника, смешанная с раздражением. Неужели он не почувствовал? Неужели он игнорирует его? А может, он просто боится достать телефон при мелких?

Терпение никогда не было добродетелью чемпиона мира. Макс привык брать то, что хочет, здесь и сейчас. Он не мог сидеть в неведении. Ему нужен был ответ.
Макс слегка кашлянул, прочищая пересохшее горло, и, повернув голову к Джорджу, произнес тоном, который со стороны мог показаться просто дружеским наблюдением, но для них двоих был наполнен свинцовой тяжестью:

- Похоже, тебе пришло сообщение, Джордж.

Британец вздрогнул, словно его ударили током, и резко повернулся к Максу. Его голубые глаза были широко распахнуты, в них читалась растерянность.

- Что? - хрипло переспросил он.

- Твой телефон жужжал, - Макс пожал плечами, невозмутимо накручивая спагетти на вилку, хотя его пальцы дрожали от напряжения. - Можешь посмотреть. Мало ли, вдруг там что-то важное.

Слово «важное» Макс выделил едва заметной интонацией, от которой по спине Джорджа пробежал ледяной холод.
Британец сглотнул. Он непонимающе смотрел на профиль Макса. Какого черта? Зачем кому-то писать ему сообщения в такой момент?

Медленно, словно во сне, руки Джорджа опустились к карману. Он вытащил свой телефон. Защитное стекло тускло блеснуло в свете гирлянд. Джордж разблокировал экран.
Уведомление висело на самом верху. Отправитель: Max.

Мозг Джорджа на секунду отказался обрабатывать информацию. Он посмотрел на сидящего рядом голландца, который продолжал невозмутимо смотреть в телевизор, а затем снова перевел взгляд на экран. Зачем Макс пишет ему, находясь на расстоянии вытянутой руки?
Его палец коснулся уведомления, открывая чат.

«Я уйду первым. Мой номер 412.»

Мир вокруг Расселла рухнул. Звуки фильма, болтовня Кими и Изака, шум кондиционера, все это исчезло, стираясь в белый шум. В ушах остался только оглушительный стук собственного сердца.

Он прочитал эти несколько слов один раз, второй, третий. Смысл сказанного обрушился на него лавиной, безжалостно сметая все барьеры, которые он возводил долгие годы. Это было не признание в любви, вырвавшееся по ошибке, не было пьяным бредом или дурацкой шуткой. Это было приглашение. Конкретное, физическое, неоспоримое. Макс предлагал ему прийти, сейчас, сегодня вечером, в этом самом отеле.

Кровь, бурлившая в венах Джорджа, мгновенно прилила к лицу. Он почувствовал, как его щеки вспыхивают обжигающим пламенем, как уши начинают нестерпимо гореть, словно к ним приложили раскаленное железо. Эта краска стыда, возбуждения и абсолютного, парализующего шока залила его шею, пробираясь под воротник свитера.

Он не мог поднять глаза, знал, что если сейчас посмотрит на Макса, то выдаст себя с головой. Он просто сидел, глядя на светящийся экран, на эти чертовы цифры «412», которые отпечатались на его сетчатке, словно клеймо. Рука, державшая телефон, мелко тряслась.
Увидев краем глаза эту разрушительную реакцию, как краснеют кончики ушей Джорджа, Макс понял, что послание получено и осознано в полной мере. Напряжение, державшее его в тисках последние полчаса, немного отпустило, уступив место новому, еще более темному и жадному чувству, предвкушению.

Не давая Джорджу времени на размышления, не давая ему возможности придумать отговорку, Макс резко поднялся на ноги.

Движение было настолько неожиданным, что Кими и Изак синхронно замолчали и уставились на голландца.

- Что ж, парни, - голос Макса звучал громко, уверенно, разрезая интимную атмосферу комнаты. Он потянулся, разминая затекшую спину. - Паста была отличная. Вечер прошел действительно хорошо, спасибо, что пригласили. Но мне пора. Завтра рано вставать, инженеры хотят прогнать данные симулятора до первой практики. Режим есть режим.

Он улыбнулся своей фирменной, немного кривой улыбкой, от которой у фанаток подкашивались ноги.

- Кими, Изак, еще раз спасибо за ужин. Вы отличные ребята, - он кивнул юниорам.

Затем его взгляд скользнул к Джорджу. Британец все еще сидел на полу, не смея поднять головы, его плечи были напряжены, как каменные изваяния.

- Джордж, - мягко, с едва уловимой хрипотцой произнес Макс. - Спокойной ночи. Увидимся завтра на трассе.

Джордж дернулся, услышав свое имя. Он заставил себя поднять взгляд. Их глаза встретились всего на долю секунды, но в этом коротком визуальном контакте пронеслось столько электричества, что от него можно было бы запитать весь моторхоум. Во взгляде Макса не было ничего, кроме абсолютной уверенности и обещания.

Расселл лишь судорожно кивнул, не в силах выдавить из пересохшего горла ни звука.
Макс развернулся и решительным шагом направился к двери. Замок щелкнул, дверь открылась и закрылась, отрезав его от комнаты.

Его уход подействовал на помещение как пробитая обшивка на летящий самолет, воздух мгновенно вытянуло наружу. Комната, еще секунду назад казавшаяся невероятно тесной и жаркой, внезапно стала холодной и огромной.

Джордж остался сидеть на полу, оглушенный тишиной. Сердце колотилось так, словно он только что пробежал ультрамарафон. В голове билась только одна мысль, пульсируя в такт пульсу:

«Номер 412. Номер 412. Номер 412.»

Он не мог здесь оставаться. Присутствие Кими и Изака, их любопытные, непонимающие взгляды давили на него бетонной плитой. Ему нужно было бежать, нужно было остаться одному, чтобы его разорванное в клочья сознание смогло собрать себя воедино.

Прошло не больше минуты после ухода Ферстаппена, когда Джордж подорвался с места с такой скоростью, словно пол под ним загорелся. Он начал суетливо собирать свои вещи, хватая ноутбук дрожащими руками, чуть не выронив его на ковер.

- Эм... да... мне... мне тоже пора, - его голос звучал неестественно высоко, ломаясь на гласных. Он не смотрел на младших коллег, его глаза лихорадочно бегали по комнате, избегая встречаться с их взглядами. - Ужин. Спасибо за ужин. Все было... очень вкусно. Но Тото прислал телеметрию, мне нужно... нужно готовиться.

Он нес какую-то откровенную чушь, даже не пытаясь звучать убедительно. Лицо Джорджа пылало темным, нездоровым румянцем, который невозможно было скрыть даже в тусклом свете гирлянд. Он был похож на человека, спасающегося из горящего здания.

Не дожидаясь ответа от опешивших парней, Джордж неловко махнул им рукой, пробормотал еще раз скомканные слова благодарности и буквально вылетел из номера, захлопнув за собой дверь с такой силой, что пошатнулась ваза с розами.

В комнате повисла тяжелая, разочарованная тишина.
Кими Антонелли сидел на полу, приоткрыв рот, и переводил взгляд с закрытой двери на Изака Хаджара. Француз выглядел не менее потерянным. Их грандиозный план, идеальная романтическая ловушка, их свечи и лепестки... все пошло прахом.

- И что это сейчас было? - тихо спросил Кими, обхватив руками колени. В его голосе звучала неподдельная грусть. - Макс ушел, даже не досмотрев фильм. А Джордж вообще сбежал так, словно увидел привидение. Он был красный, как помидор, Изак.
Хаджар тяжело вздохнул, опуская голову на руки.

- Мы все испортили, Кими. Мы спугнули их, вернулись слишком рано с этим дурацким соком. Наверное, им было просто некомфортно сидеть в этой атмосфере при нас. Мы разрушили момент. Теперь между ними точно ничего не будет. Они, наверное, решили, что мы над ними издеваемся.

Два молодых гонщика, наивных купидона, сидели посреди своей разрушенной романтической империи, искренне веря, что их «родители» навсегда отдалились друг от друга из-за их глупой затеи.

Они даже не подозревали, насколько сильно они ошибались.

Оказавшись в пустом, длинном коридоре отеля, залитом холодным, стерильным светом люминесцентных ламп, Джордж прислонился спиной к стене и закрыл глаза, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Воздух здесь был прохладным, пах дорогим ковролином и моющими средствами, но это не остужало его пылающую кожу.

Его собственный номер находился на другом конце этажа. Ему нужно было просто повернуть направо, дойти до конца коридора, приложить карточку к замку, закрыться в своей комнате, принять ледяной душ и забыть обо всем этом безумии. Забыть Макса, его бархатный голос, запах, забыть этот сводящий с ума сон, который теперь грозил стать реальностью.

Джордж открыл глаза. Он посмотрел направо, в сторону спасительной безопасности. Затем он медленно, словно против собственной воли, повернул голову налево.

Там, всего в несколько метрах от него, темнела дверь из тяжелого дуба с позолоченными цифрами.
Четыре. Один. Два.

Его мозг кричал об опасности. Это домашний Гран-при. Отель кишит журналистами, фотографами, членами команд, инженерами, механиками. В любой момент из любой двери может выйти кто угодно. Если кто-то увидит пилота Мерседес, крадущегося в номер пилота Ред Булл в десять часов вечера, скандал будет грандиозным. Газеты разорвут их на части. Теории заговора, обвинения в шпионаже, грязные сплетни, это уничтожит их репутацию. Это риск, несоизмеримый ни с чем, что он когда-либо делал на гоночной трассе.

Но тело больше не подчинялось логике. Рациональный, сдержанный британец, всегда игравший по правилам, всегда заботившийся об имидже команды, умер в ту секунду, когда прочитал сообщение. На его месте остался только мужчина, раздираемый первобытным, всепоглощающим желанием.

Глубоко вздохнув, Джордж оторвался от стены. Он сделал первый шаг налево. Затем второй.

Его ноги казались ватными, но он упрямо шел вперед. Каждый шаг по мягкому ковролину отдавался гулким эхом в его черепе. Он чувствовал себя преступником, идущим на эшафот, но этот эшафот был самым желанным местом на земле. Он лихорадочно озирался по сторонам, вздрагивая от каждого шороха, от гудения льдогенератора в нише, от звука работающего телевизора за одной из дверей. Его ладони вспотели так сильно, что он едва удерживал свой ноутбук.

Он остановился перед дверью с номером 412.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Он стоял перед этой деревянной преградой, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь. Он здесь, действительно пришел. Обратного пути не было. За этой дверью находился человек, который был его главным кошмаром на трассе и главным наваждением в его снах.

Дрожащей рукой, преодолевая невероятное внутреннее сопротивление, Джордж поднял кулак и дважды, едва слышно, постучал по дереву.

Звук оказался тихим, почти призрачным, но не прошло и секунды, как замок щелкнул с пугающей скоростью. Дверь распахнулась внутрь так стремительно, словно за ней скрывался ураган.

Джордж не успел даже моргнуть, не успел выдохнуть заготовленное слово, как сильная, мозолистая рука схватила его за воротник свитера. Мощный рывок, и земля ушла из-под ног британца. Макс буквально втащил его внутрь, перешагнув порог.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от внешнего мира, от Формулы 1, от прессы, от всего на свете. Щелкнула задвижка замка.

Джорджа с силой впечатало спиной в твердую деревянную поверхность двери. Ноутбук, который он держал в руке, выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на толстый ковер, но ни один из них не обратил на это ни малейшего внимания.

В номере царил полумрак, горел только единственный торшер в углу комнаты, бросая длинные, искаженные тени на стены. Воздух здесь был пропитан запахом Макса, смесью терпкого парфюма с нотами кедра, геля для душа и того неуловимого, мускусного аромата мужского тела, от которого у Джорджа мгновенно закружилась голова.
Они стояли вплотную друг к другу. Грудь к груди. Лицо к лицу.

Макс нависал над ним, прижимая его к двери всем своим весом, блокируя любые пути к отступлению, хотя Джордж никуда и не собирался бежать. Руки голландца, тяжелые, обжигающе горячие, упирались в дерево по обе стороны от головы Расселла.

Джордж судорожно, поверхностно хватал ртом воздух. Его грудная клетка ходила ходуном, касаясь груди Макса при каждом вдохе. Он смотрел в эти невозможные, потемневшие от желания глаза цвета штормового моря и тонул в них. Взгляд Ферстаппена был физически ощутимым, он не просто смотрел, а пожирал его, жадно скользя по растрепанным волосам, по расширенным зрачкам, приоткрытым, дрожащим губам, пульсирующей венке на шее. В этом взгляде была такая неприкрытая, хищная голодная страсть, что Джордж почувствовал, как у него подкашиваются колени.
Тишину комнаты нарушало только их тяжелое, сбитое дыхание, сливающееся в единый, рваный ритм.

Макс медленно, словно хищник, загоняющий добычу в угол, наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких миллиметрах от лица Джорджа. Британец почувствовал жар его дыхания на своей коже, уловив тонкий аромат выпитого за ужином вина.

- Ты пришел, - хрипло, почти неслышно выдохнул Макс. В его голосе смешались недоверие, триумф и какая-то болезненная, отчаянная нежность.

Он поднял руку и невесомо, кончиками пальцев коснулся пылающей щеки Расселла, прослеживая линию скулы. От этого легкого прикосновения Джордж вздрогнул, закрыв глаза и непроизвольно подавшись навстречу чужой ладони.

- Не хочешь ли ты... - голос Макса сорвался, прозвучав еще глуше, вибрируя где-то в груди, - сегодня переночевать у меня?

Вопрос повис в раскаленном воздухе. Он был абсурдным, ненужным, очевидным до боли.
Джордж открыл глаза и посмотрел прямо в лицо Максу. В этом взгляде больше не было ни британской чопорности, ни корпоративной правильности Мерседес, ни страха перед скандалом. В нем был ответ человека, который переступил через инстинкт самосохранения. Он рискнул всем, своей репутацией, психологическим равновесием, риском быть пойманным в коридоре, просто чтобы оказаться здесь, прижатым к этой двери. Его присутствие здесь было самым громким криком согласия.

Макс прочитал этот ответ в потемневшей радужке Джорджа мгновенно. Все барьеры, которые они возводили между собой годами, рухнули, превратившись в пыль.

Ферстаппен подался вперед. В этом движении не было привычной для него агрессии или жесткости. Он двигался с пугающей, почти болезненной осторожностью, словно боялся, что Джордж рассыплется на куски, как хрустальная ваза, от резкого движения.

Их губы встретились.

Первое касание было целомудренным, сухим и мимолетным, как удар током. Макс словно пробовал его на вкус, проверяя реальность происходящего. Его губы, теплые и мягкие, едва ощутимо прижались к губам британца, замирая на долю секунды.

Джордж издал тихий, сдавленный стон, звук, который разрушил последние остатки контроля Макса.

Поцелуй углубился с сокрушительной силой. Неуверенность сменилась отчаянием. Макс сжал руками талию Джорджа, рывком притягивая его еще ближе, вжимая в себя так сильно, что между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Он целовал его жадно, глубоко, с такой сокрушительной силой, словно пытался выпить его душу.

Джордж отвечал с такой же неистовой, дрожащей потребностью. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, взметнулись вверх. Он вцепился пальцами в светлые, жесткие волосы на затылке Макса, притягивая его ближе, заставляя поцелуй стать еще более глубоким, еще более грязным.

Язык Макса властно раздвинул губы Расселла, проникая внутрь, исследуя каждый миллиметр его рта. Это был не танец, а битва, в которой оба хотели проиграть. Они целовались так, словно кислород находился только в легких другого человека. Вкус вина, мяты и соли смешался воедино. Язык Макса скользил, переплетался с языком Джорджа, дразнил, доминировал, заставляя британца задыхаться от переизбытка чувств.

- Макс... - простонал Джордж прямо в чужие губы, когда Ферстаппен на секунду отстранился, чтобы сделать вдох.

Но Макс не дал ему сказать больше ни слова. Его губы скользнули к скуле Джорджа, затем к виску, оставляя мокрые, горячие следы на пылающей коже. Он зарылся носом в мягкие, пахнущие дорогим шампунем волосы британца, глубоко вдыхая его запах, а затем его губы нашли ухо Джорджа.

Макс нежно поцеловал мочку, а затем слегка, дразняще прикусил ее зубами. От этого острого, внезапного укола боли, смешанного с невероятным удовольствием, по позвоночнику Джорджа прокатилась волна дрожи. Он запрокинул голову назад, ударившись затылком о дверь, подставляя беззащитное, пульсирующее горло.

Максу не нужно было приглашение. Его рот мгновенно переместился на шею британца. Он целовал пульсирующую венку, чувствуя губами бешеный ритм сердца Джорджа. Он спускался ниже, к ключицам. Макс целовал каждый дюйм открытой кожи, каждую линию, прикусывая, всасывая, оставляя темные, наливающиеся кровью следы, точно такие же, как в том дурманящем сне, который Джордж видел всего пару ночей назад. Сон стал плотью, реальностью, и эта реальность была в тысячу раз интенсивнее.

Ощущение горячего, влажного рта Макса на своей коже, его сильных рук, блуждающих по спине, запаха его пота, все это стало слишком тяжелым испытанием для нервной системы Джорджа, истощенной годами отрицания. Его длинные ноги, которые с такой легкостью выдерживали перегрузки в 5G на торможениях, внезапно отказались ему служить. Они стали ватными, колени предательски подогнулись. От крупной дрожи, сотрясавшей все его тело, он начал медленно сползать вниз по гладкой поверхности двери.

Но Макс не позволил ему упасть. Почувствовав, как Джордж оседает, Ферстаппен мгновенно среагировал. С силой, доступной только профессиональному атлету, он подхватил британца под бедра, рывком поднимая его в воздух.

Джордж действовал на инстинктах. Он обхватил своими длинными ногами узкую талию Макса, плотно прижимаясь к его паху, а руками вцепился в его плечи, словно утопающий за спасательный круг. Их тела слились в единое целое.

Не разрывая поцелуя, не переставая терзать распухшие, покрасневшие губы друг друга, Макс понес его вглубь комнаты. Он шел вслепую, ориентируясь только на мышечную память, пока задняя часть его ног не ударилась о край массивной гостиничной кровати.
Они рухнули на безупречно белые, хрустящие простыни в облаке переплетенных конечностей. Макс оказался сверху, нависая над тяжело дышащим Джорджем, зажав его бедра между своими коленями.

В тусклом свете торшера Макс посмотрел на лицо человека, лежащего под ним. Растрепанные волосы, припухшие, искусанные губы, затуманенные пеленой желания глаза, тяжело вздымающаяся грудь. Джордж выглядел разоренным, разрушенным, абсолютно открытым и уязвимым и невероятно, ослепительно прекрасным.

Не сводя с него темного, горящего взгляда, руки Макса опустились к вороту кашемирового свитера Джорджа. Его пальцы, привыкшие к грубой работе с рулем и тумблерами, сейчас двигались с хирургической точностью и обжигающей нежностью.

Макс начал расстегивать пуговицы, одну за другой. И каждый раз, когда ткань расходилась в стороны, обнажая новый участок бледной, подрагивающей кожи, Макс наклонялся и оставлял на этом месте долгий, влажный поцелуй. Он целовал яремную впадину, спускался к центру груди, чувствуя, как колотится чужое сердце под ребрами, покрывал поцелуями напряженный живот.

Дыхание Макса, прерывистое и горячее, обжигало кожу. Его пальцы, гладящие бока Джорджа, оставляли за собой невидимые, пылающие следы. Джордж извивался под ним, утопая в океане сенсорной перегрузки. Он хватался руками за простыни, сжимал ткань до хруста, не в силах сдерживать тихие, скулящие звуки, срывающиеся с его губ. Каждое прикосновение Макса, каждый поцелуй, спускающийся все ниже и ниже к поясу его брюк, сводили с ума, стирая границы реальности.

И вот настал момент, когда вся одежда, скрывающая их возбуждение, была отброшена на пол. Барьеры пали окончательно.
Когда горячие, мозолистые пальцы Макса обхватили их обоих, соединяя их вместе, мир для Джорджа перестал существовать. Остался только раскаленный жар чужой ладони, сводящее с ума трение кожи о кожу, влажность и абсолютное, кристально чистое блаженство.

Для них обоих это было впервые. Два непримиримых соперника, привыкших доминировать на трассе, сейчас делили самую интимную, уязвимую форму близости, которую только могли познать двое мужчин. Их тела, созданные для перегрузок и борьбы, сейчас сливались в танце неистового удовольствия.

Макс двигал рукой, задавая ритм то медленный и тягучий, то быстрый и безжалостный. Он навис над Джорджем, их лица были в сантиметрах друг от друга. Они дышали одним воздухом, их взгляды были намертво прикованы друг к другу. В глазах Макса отражалось то же самое первобытное, затопляющее разум наслаждение, которое испытывал Джордж.

Они терлись друг о друга, скользя в горячей влаге, их бедра сталкивались в такт движениям руки Макса. Каждое скольжение вызывало волну электричества, которая простреливала от низа живота прямо в мозг. Джордж выгнулся дугой, его спина оторвалась от матраса. Он вцепился пальцами в плечи Макса, оставляя на его коже красные полумесяцы от ногтей, задыхаясь от удовольствия. Мозг отключился, растворившись в белом шуме оргазма.

- Джордж... - хрипло, сорвано прорычал Макс, ускоряя темп, чувствуя, как его собственное тело достигает предела натяжения.

Трение стало невыносимым, обжигающим. Джордж закричал, его голос сорвался, растворившись в открытом рте Макса, который накрыл его губы отчаянным поцелуем. Волна ослепительного, сокрушительного экстаза накрыла их одновременно. Тело Джорджа свело судорогой, он прижался к Максу так сильно, словно хотел врасти в него, отдаваясь этому космическому, пульсирующему чувству падения в бездну. Секундой позже Макс содрогнулся, его спина напряглась, и он с глухим стоном излился, заливая горячим семенем их сплетенные тела.

Несколько долгих минут в комнате было слышно только их сиплое, судорожное дыхание. Сердца бились о ребра, как птицы в клетке.

Макс, полностью лишенный сил, рухнул на бок, ложась рядом с Джорджем на влажные простыни. Он закинул тяжелую руку на грудь британца, прижимая его к себе, зарываясь лицом в его влажные, пахнущие потом волосы.

Они лежали в тишине, глядя друг на друга в тусклом свете торшера. Их кожа была скользкой от пота, тела гудели от пережитого катарсиса. В глазах Макса читалась такая глубина нежности, спокойствия и собственнической привязанности, что у Джорджа сжалось сердце. Это было идеально, то, чего он хотел всю свою жизнь, сам того не осознавая. Он хотел остаться здесь, в этих сильных руках, уснуть под стук сердца голландца и проснуться с ним завтра утром.
Но затем суровая, безжалостная реальность вторглась в их изолированный кокон.

Мозг Джорджа, очнувшийся от гормонального дурмана, начал лихорадочно анализировать ситуацию. Он в номере Макса, голый, их одежда разбросана по полу. До первой свободной практики оставалось всего несколько часов. Если кто-то из персонала придет разбудить Макса. Если Тото начнет его искать. Если кто-то увидит его выходящим отсюда утром... Скандал. Конец карьеры. Разрушенные репутации.

Холодный страх начал расползаться по его венам, вытесняя остатки блаженства.
Джордж попытался приподняться.

- Макс... мне... мне нужно идти, - его голос дрожал, он избегал смотреть в глаза Ферстаппену, чувствуя себя предателем. - Если меня кто-то увидит здесь... если нас увидят... я не могу. Я должен пойти к себе.

Макс замер. Рука, лежащая на груди Джорджа, инстинктивно сжалась, пытаясь удержать его, прижать обратно к матрасу. Голландец не хотел, чтобы он уходил. Он хотел, чтобы Расселл остался здесь, в его постели, на всю ночь, весь этот чертов уик-энд, всю жизнь. Но, глядя на побледневшее, перекошенное от паники лицо британца, Макс понял, что не может его заставить. Он понимал этот страх, сам жил в этом стеклянном доме, где каждый твой шаг рассматривают под микроскопом. Давление Сильверстоуна, пресса, контракты, все это было реальнее, чем их чувства в этой темной комнате.

Макс тяжело вздохнул, медленно разжимая пальцы. Он отпустил Джорджа.

- Я понимаю, - тихо, глухо сказал Макс, в его голосе сквозила горечь, которую он не смог скрыть. Он сел на краю кровати, не пытаясь прикрыться, просто глядя в стену.

Джордж соскользнул с кровати, как побитая собака. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог застегнуть пуговицы на рубашке. Он быстро, лихорадочно натягивал на себя одежду, приводя себя в порядок. Ткань казалась грубой и чужой на коже, которая все еще помнила жар прикосновений Макса. Он не пошел в душ, боясь потерять драгоценные минуты.
Одевшись, Джордж взял с пола свой ноутбук. Он стоял у двери, чувствуя себя опустошенным и виноватым, бросил последний, полный отчаяния и невысказанных слов взгляд на Макса. Голландец сидел на смятых простынях, освещенный желтым светом, его светлые волосы были взлохмачены, а на широких плечах все еще алели следы от пальцев Джорджа. Он выглядел одиноким и потерянным.

- Макс... я... - начал было Джордж, но слова застряли в горле.

Ферстаппен лишь коротко, понимающе кивнул, не поднимая глаз.

Джордж повернулся к двери. Он приник глазом к дверному глазку, затаив дыхание. Коридор был пуст, тих и безмятежен. Стерильный ад гостиничного этажа.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, Джордж нажал на ручку. Дверь приоткрылась. Убедившись, что поблизости действительно никого нет, он выскользнул из номера.

Замок за его спиной щелкнул, отсекая его от того мира, в котором он был счастлив.

Джордж, сжал ноутбук в руках, опустил голову, пряча горящее лицо, и, не оглядываясь, побежал по мягкому ковролину в сторону своего номера, спасаясь от собственных чувств, пока эхо его торопливых шагов растворялось в мертвой тишине отеля.