Родители поневоле

Едва переступив порог своего гостиничного номера, Кими даже не стал включать основной свет. Охваченный невероятным, почти детским восторгом, он бросился на широкую кровать, сжимая в руках телефон так крепко, словно это был не гаджет, а самый ценный артефакт во вселенной.

Тишину комнаты нарушало лишь его прерывистое дыхание и тихое гудение кондиционера. Кими немедленно открыл галерею. Там, среди десятков смазанных кадров с трассы и телеметрии, светилась она, та самая фотография из ресторана. Макс, небрежно откинувшийся на спинку дивана, и Джордж, сидящий с идеально прямой спиной, но с такой мягкой, нехарактерной для него улыбкой. А посередине, он сам, сияющий, как начищенная монета. Не раздумывая ни секунды, Кими установил этот снимок на заставку экрана блокировки. Теперь каждый раз, когда телефон будет оживать, на него будет смотреть его «семья».

Сон не шел. Адреналин от гонки смешался с эйфорией от ужина. Итальянец открыл браузер и привычным движением пальца погрузился в бездонный океан фанатских форумов. Интернет гудел. Фотографии с сегодняшнего подиума разлетелись по всем социальным сетям со скоростью лесного пожара. Кими методично скачивал каждый кадр: вот Макс льет шампанское ему за шиворот, вот Джордж по-отечески треплет его по кудрям, вот они стоят втроем, обнявшись, и в их глазах отражаются вспышки сотен камер.

Он перешел в раздел комментариев. Сердце сладко замирало, когда он читал бесконечные ветки обсуждений шипперов.

«Вы видели, как Расселл смотрит на Ферстаппена, пока тот поливает Антонелли? Это взгляд матери, которая гордится своими мужчинами!» - гласил один из самых залайканных комментариев.

«Они буквально занимаются копарентингом в прямом эфире, я кричу!» - вторил другой.

Затем настала очередь видео-эдитов. Алгоритмы уже подхватили тренд, и лента Кими пестрела короткими роликами под замедленную, меланхоличную поп-музыку. На видео взгляды Макса и Джорджа, брошенные друг на друга в закрытом парке, замедлялись, накладывались на черно-белые фильтры и казались наполненными такой невыносимой, скрытой страстью, что у Кими по коже бежали мурашки. Он смотрел их один за другим, завороженный этой альтернативной реальностью, которая сегодня вечером, в том дорогом ресторане, показалась ему реальнее самой жизни.

Засыпая, юный лидер чемпионата прижимал телефон к груди. На его губах блуждала блаженная улыбка. Он с нетерпением, считая часы, ждал того дня, когда они втроем возьмут ракетки и выйдут на залитый солнцем теннисный корт. Это будет их первый настоящий семейный выходной.

В то время как Кими безмятежно парил в своих светлых мечтах, в нескольких километрах от него, в роскошном люксе другого отеля, воздух был пропитан тяжелым, удушливым напряжением.

Джордж не находил себе места. Он мерил шагами просторную гостиную, ступая босыми ногами по холодному паркету. В его руке был зажат стакан с виски, лед в котором давно растаял, превратив дорогой алкоголь в безвкусную теплую жидкость. Британская выдержка, которой он так гордился, трещала по швам.

Из его головы, словно заевшая пластинка, не выходили слова Антонелли. «Мама». Он вспомнил, как горячо было лицо итальянца, когда он уткнулся в его комбинезон. И то, что Макс рассказал ему за ужином. «Папа».

Почему? Почему Кими, талантливый, умный парень, вдруг начал проецировать на них эти странные, пугающе интимные семейные роли? Но что еще больше сводило Джорджа с ума, заставляя желудок сжиматься в болезненный комок, это реакция Ферстаппена. Почему Макс не взорвался? Почему не послал мальчишку куда подальше в своей излюбленной грубой манере? Почему он говорил об этом в полумраке ресторана с таким... трепетом?
Джордж остановился у огромного панорамного окна, глядя на спящий австрийский городок. Черная пустота за окном идеально отражала то, что творилось в его душе.

Никто в паддоке не знал правды. Ни Тото Вольфф, ни его бывшие девушки, ни репортеры, пытающиеся залезть к нему в постель. Секрет, который Джордж хранил так глубоко, что порой сам забывал, как дышать, когда он всплывал на поверхность.

Джордж Расселл был влюблен в Макса Ферстаппена.

Эта любовь началась не вчера. Она пустила свои ядовитые, сладкие корни еще в те времена, когда они были угловатыми подростками, пахнущими жженой резиной и дешевым моторным маслом на картинговых трассах. Джордж помнил взгляд голландца, каждый его дерзкий обгон. Но признаться? Это было равносильно самоубийству. Макс был абсолютным вундеркиндом, жестоким и бескомпромиссным гонщиком, воспитанным в спартанских условиях. Он пробил себе дорогу в Формулу 1, когда Джордж еще только мечтал об этом, став суперзвездой, недосягаемым идолом.

Когда Джордж наконец добрался до вершины автоспорта, разрыв между ними казался непреодолимой пропастью. Макс был на Олимпе, менял ослепительных девушек моделей одну за другой, жил в ритме рок звезды, скрывая свою личную жизнь за плотной завесой агрессивного пилотажа. А Джордж... Джордж был просто хорошим британским парнем, вынужденным годами тащить болид аутсайдер.

А затем случился злополучный год. Их пути наконец пересеклись на трассе в равных условиях, и это столкновение породило взрыв. Тот сезон стал для Джорджа личным адом. Ослепленные борьбой за титул, они уничтожали друг друга. Аварии, подрезанные траектории, средние пальцы на скорости триста километров в час. Шанс стать друзьями, просто товарищами, умер в огне тех аварий. Они стали врагами. Каждый раз, когда они пересекались в паддоке, воздух искрил от взаимной ненависти. Они обменивались жесточайшими колкостями, их словесные конфликты смаковала вся пресса мира.

Для Джорджа эта ненависть была единственным щитом. Если бы он позволил себе хоть на секунду расслабиться, его сердце разорвалось бы от неразделенной любви.

Джордж дрожащей рукой полез в потайной карман своей дорожной сумки. Там, спрятанные от всего мира, в небольшой кожаной обложке лежали несколько распечатанных фотографий. Старые, немного выцветшие снимки с юниорских чемпионатов. Вот они стоят рядом, совсем мальчишки. Джордж провел большим пальцем по лицу юного Макса. Горечь, густая и черная, как мазут, затопила его горло. Если бы только в те годы он нашел в себе смелость заговорить. Если бы они стали хотя бы друзьями... У него был бы шанс, крошечный, призрачный шанс быть с ним рядом. А теперь между ними лежат руины из оскорблений и разбитого карбона.

Измученный тяжелыми мыслями, Джордж наконец заставил себя лечь в постель. Роскошные простыни казались ледяными. Он закрыл глаза, надеясь на забытье, но его подсознание, подогретое сегодняшним вечером, приготовило для него совершенно изощренную пытку.

Сон обрушился на него внезапно, плотный и гиперреалистичный.
В этом сне не было трассы, не рева моторов. Только густая, обволакивающая полутьма какой-то комнаты. И Макс. Он стоял прямо перед ним, одетый в простую черную футболку, от которой исходил знакомый, сводящий с ума запах дорогого парфюма и разгоряченной кожи.

Во сне Макс не ухмылялся презрительно. В его глазах полыхал темный, первобытный огонь. Он медленно, словно хищник, загоняющий добычу, приблизился к Джорджу. Британец хотел отступить, но его ноги приросли к полу.

Макс вторгся в его личное пространство, горячее дыхание обожгло губы Джорджа. И затем Ферстаппен поцеловал его.
Это не было робким касанием. А влажный, жадный, собственнический поцелуй. Язык Макса властно раздвинул губы Джорджа, вторгаясь в его рот, исследуя его с такой обжигающей страстью, что у британца потемнело в глазах. Джордж забыл, как дышать. Все его тело мгновенно вспыхнуло, словно сухой лес от удара молнии. Кровь застучала в висках оглушительным набатом. Его ноги, всегда такие сильные, способные выдерживать колоссальные перегрузки в поворотах, задрожали, грозя подкоситься. Он судорожно вцепился пальцами в плечи Макса, отвечая на поцелуй с отчаянием умирающего от жажды.

Крупная, мозолистая рука Макса скользнула вверх, крепко, но без боли перехватывая шею Джорджа, фиксируя его, подчиняя себе. Джордж тихо застонал в чужие губы.

Затем рука Ферстаппена начала медленно спускаться вниз. По груди, по животу. И в тот момент, когда широкая ладонь Макса накрыла его живот, реальность сна причудливо исказилась.

Джордж почувствовал тяжесть. Невероятную, тянущую вниз тяжесть. Макс мягко, с бесконечной нежностью начал поглаживать его живот большим пальцем. Отстранившись от губ Макса, тяжело и хрипло дыша, Джордж опустил взгляд.

То, что он увидел, лишило его остатков разума. Его идеальный, спортивный живот исчез. Вместо него был огромный, круглый живот, натянутая кожа которого пульсировала жизнью. Он был беременным. Это было физиологически невозможно, это ломало все законы природы, но во сне это казалось абсолютной, непререкаемой истиной.

Макс, не отрывая от него сияющих, полных слез счастья глаз, медленно опустился на одно колено. Он прижался щекой к тугому животу Джорджа, благоговейно поцеловал его прямо через ткань футболки и произнес голосом, в котором звучала вся любовь этого мира:

- Наш сыночка Кими.

Джордж распахнул глаза с таким резким вздохом, будто его только что вытащили со дна океана.
Он резко сел на кровати, задыхаясь. По его лбу, спине и груди катился холодный, липкий пот. Сердце билось о ребра с такой неистовой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. В комнате было темно, лишь тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в плотных шторах.

Его руки судорожно, в панике метнулись к животу. Пальцы нащупали твердые, рельефные кубики пресса. Плоский.

Джордж издал сдавленный, полуистеричный смешок, откидываясь на подушки. Боже милостивый, что за больное, извращенное подсознание?

Но облегчение длилось ровно секунду. Пошевелившись, он вдруг остро и мучительно осознал состояние своего тела. Сон, этот чертов реалистичный поцелуй, касания Макса, его хриплый шепот, все это вызвало мощнейшую физиологическую реакцию. Его достоинство было напряжено до предела, болезненно пульсируя под тонкой тканью боксеров. Тело предательски жаждало продолжения того, что мозг считал запретным.

Чувство жгучего стыда затопило Джорджа с головой. Он застонал, закрывая лицо руками.

- Нет, нет, нет, - шептал он в тишину номера.

Он скинул одеяло и, пошатываясь на все еще дрожащих ногах, бросился в ванную комнату. Не включая свет, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, он шагнул в душевую кабину и с силой крутанул кран до упора на холодную воду.

Ледяные струи ударили по разгоряченной коже, выбивая из легких остатки воздуха. Джордж стиснул зубы. Холод должен был отрезвить его, убить это мерзкое, неуместное возбуждение. Но мозг, отравленный сном, продолжал подкидывать картинки: губы Макса, влажность его языка, тяжесть его руки на шее.

Поняв, что холодная вода не помогает, а боль в паху становится невыносимой, Джордж, ненавидя себя каждой клеткой своего существа, опустил руку вниз.

Его движения были быстрыми, жесткими, почти агрессивными. В них не было ни грамма удовольствия, ни капли нежности, которую он испытывал во сне. Это было механическое действие, необходимость очистить свой организм от этого яда. Стоя под ледяным водопадом, упираясь лбом в холодный кафель стены, Джордж стискивал челюсти так, что скрипели зубы, пытаясь заглушить всхлипы, рвущиеся из груди. Он закрыл глаза, но сквозь сомкнутые веки все равно видел лицо Макса, шепчущего: «Наш сыночка...»

Спустя несколько мучительных минут Джордж судорожно излился, глуша сдавленный, жалкий стон в шуме падающей воды. Тело обмякло, напряжение ушло, но на его место тут же хлынула черная, всепоглощающая волна отвращения.

Он сполз по стене вниз, садясь на мокрый поддон душевой кабины, и обхватил колени руками. Ледяная вода продолжала хлестать его по плечам. Он чувствовал себя грязным, жалким, сломленным. Гордый британский лед, непобедимый пилот «Мерседес», сидел на полу и содрогался от беззвучных рыданий, испытывая абсолютное омерзение к самому себе и своим слабостям.

Точно в это же время, в другом конце долины, где горы смыкались черными тенями над гоночным комплексом, Макс тоже не спал.

Он сидел на краю своей широкой кровати, опустив голову на руки, пальцы глубоко зарылись в светлые волосы. Вокруг него царила такая же гнетущая тишина. В отличие от Джорджа, Максу не нужно было прятаться от самого себя. Он знал свои демоны в лицо. И сейчас эти демоны пожирали его заживо.

Сожаление. Оно было густым, тяжелым, как свинец, и давило на плечи, сгибая спину. Сегодня вечером, глядя на то, как Джордж улыбается, смотря на видео с его кошками, Макс понял, насколько катастрофическую ошибку он совершил два года назад.

Ему всегда хотелось быть рядом с британцем. С тех самых картинговых времен, когда Джордж казался ему существом из другого, более светлого и правильного мира. Но кто он такой? Макс усмехнулся в темноту, и в этой усмешке было столько горечи, что ею можно было отравить реку. Кто он? Агрессивный, вспыльчивый гонщик, воспитанный железной рукой отца, не умеющий выражать чувства иначе как через скорость и злость. Монстр, который уничтожает все на своем пути ради победы. Разве он достоин такого человека, как Джордж? Человека, который даже после всех их скандалов и аварий сохранил в себе эту аристократичную стать и скрытую мягкость.

Макс тоже видел этот сон.
Их подсознания словно соединились в этой австрийской ночи невидимой нитью. Макс видел, как он шагнул к Джорджу в полутьме комнаты. Он помнил вкус его губ, на вкус они были как дорогой виски и что-то невыносимо сладкое. Он помнил, как дрожал британец в его руках, как податливо открылся его поцелую. Он помнил это сюрреалистичное, но такое правильное чувство, когда его рука легла на округлившийся живот Джорджа, внутри которого билась жизнь их ребенка. Их Кими.В том сне Макс испытал такое всеобъемлющее, абсолютное счастье, какого не приносил ни один чемпионский титул, ни один кубок в его жизни. Он стоял на коленях перед человеком, которого любил всю жизнь, и у них была семья.

Но разница была в том, как они проснулись.

Когда видение рассеялось, и Макс распахнул глаза в пустой, холодной комнате, он не испытал ужаса или отвращения. Он проснулся с задушенным криком на губах. Его рука инстинктивно метнулась на другую половину кровати, отчаянно ища теплое тело Джорджа, но нашла лишь скомканную, холодную простыню.

Осознание того, что это был всего лишь плод его воспаленного воображения, ударило его наотмашь, больнее, чем любой удар об отбойник.

Макс медленно лег обратно, глядя в черный потолок. По его щеке, нарушая все правила жесткого голландского воспитания, скатилась одинокая, обжигающая слеза. В груди зияла черная дыра.

Он не чувствовал стыда,  а только бездонное, разрывающее душу сожаление.

Он закрыл глаза, отчаянно, как маленький ребенок, пытаясь уснуть снова. Пытаясь ухватиться за ускользающие обрывки сновидения. Ему до одури, до физической боли хотелось вернуться туда. Хотелось остаться в том сне навечно, в той невозможной, идеальной вселенной, где не было вражды, не было камер и прессы, а был только он, Джордж и их маленькая, безумная, но такая счастливая семья.