Метанойя

Я никогда не любил просыпаться. Не потому, что не хотел жить. Просто сон всегда заканчивается слишком быстро...

Стоит открыть глаза — и начинается обычный день.

За тонкой занавесью из плотной паутины уже слышались шаги. Кто-то неторопливо спускался по мосту этажом выше. Натянутые нити тихо отзывались на каждый шаг — едва заметным дрожанием, похожим на далёкую музыку. Где-то хлопнула ткань. Зазвенела каменная миска.

Значит, кухня уже открылась. Я перевернулся на спину. Надо мной, как и всегда, светился потолок.

Вернее, не сам потолок.

В трещинах каменного свода росли кристаллы. Голубоватые, почти прозрачные. Днём они светили чуть слабее, ночью — ярче, хотя, если честно, разницы я никогда не замечал. Старики говорили, что кристаллы растут медленнее грибов. Настолько медленно, что однажды можно прожить целую жизнь и не увидеть, как появляется новый. Именно поэтому дети придумывали, будто все они появились одновременно — ещё тогда, когда наши предки только нашли это место. Красиво. Хотя вряд ли правда.

Я поднялся, потёр лицо ладонями и привычным движением накинул капюшон. Так теплее. По крайней мере, именно это я всегда говорил самому себе. Пока затягивал завязки, за занавесью раздался быстрый топот. Я узнал его за три шага. Эвануит никогда не умел ходить тихо — будто специально хотел, чтобы весь Каст знал, что он проснулся.

— Ро!

Я закрыл глаза на мгновение дольше, чем нужно. Сделал вдох. Спрятал раздражение туда, где оно не могло испортить голос.

— Входи.

Ткань дёрнулась так резко, что чуть не слетела с креплений.

— Ты ещё спишь?

Эвануит стоял в проходе, уже полностью одетый, с мокрыми после умывания волосами. Он всегда просыпался будто уже опаздывал.

— Уже нет, — ответил я. И только потом позволил себе улыбнуться.

Потому что смотреть на него хмурым с утра было бы нечестно. Он не виноват, что я люблю тишину, а он — жизнь. Но иногда я думал: если бы он входил чуть тише, может, я бы любил его ещё сильнее.

— Хорошо. Тогда пошли.

— Куда такая спешка?

— Если придём позже, тётя Лаир снова отдаст лучшие грибы охотникам.

— Думаешь, сегодня твоя очередь победить охотников?

— Конечно.

Он сказал это так уверенно, будто уже договорился с судьбой.

Я тихо усмехнулся.

— Тогда нельзя заставлять её ждать.

Эвануит довольно кивнул. Иногда мне казалось, что ему вовсе не нужны ответы. Достаточно было просто согласиться идти рядом.

Мы вышли из нашего жилища, скрытого одной тяжелой занавеской и вышли на мост. Воздух был прохладным. Не холодным. Просто таким, каким бывает воздух глубоко под землёй. Свежим. Каменным.

Под ногами мягко пружинила паутина. Её ткали не дроу. Огромные белые пауки сами растягивали нити между уступами, а наши мастера лишь укрепляли их каменными кольцами и смолой. За много поколений пауки перестали бояться жителей Каста. А жители перестали бояться пауков. Наверное, так и становятся соседями.

Деревня уже проснулась. С верхних уступов возвращались охотники. На серых плащах поблёскивал иней, принесённый с поверхности. Один нёс на плече небольшого горного зверя. Другой — корзину длинных белых грибов. Их собирали возле самого выхода наружу. Говорили, они любят холод.

Навстречу шли ткачихи. За спиной у каждой висели аккуратно свернутые рулоны паутины.

Из кузницы уже доносились первые удары молота.

Значит, старый кузнец снова проснулся раньше всех. Впрочем, как всегда.

Ниже по уступу несколько детей натянули между выступами тонкую паутинную нить и пытались пройти по ней, раскинув руки. Один всё-таки сорвался. Остальные дружно рассмеялись. Пожилая ткачиха что-то крикнула им вслед. Дети мгновенно сделали вид, будто всегда собирались слезть сами. Я невольно улыбнулся. Некоторые вещи одинаковы в любом возрасте.

— Смотри!

Эвануит уже успел перегнуться через перила.

— Они поймали ледяного козла!

— Вижу.

— Большой.

— Большой.

— Представляешь, через восемь дней...

Он не договорил.

Я и так знал продолжение.

— Осталось восемь дней.

— Да.

Он произнёс это почти шёпотом. Словно боялся, что если сказать громче, дни вдруг перестанут идти. Шестнадцать. Возраст первой охоты. Когда впервые поднимаешься наверх. Когда собственными глазами видишь мир, о котором до этого слышал только в рассказах. Я помнил свой первый день. Очень хорошо. После долгого подъёма каменный свод вдруг закончился. Так просто. Ещё мгновение назад над головой был потолок. Потом — ничего. Только бесконечное небо. И звёзды. Их оказалось так много, что я долго не мог понять, куда смотреть. До сих пор не уверен, что понял.

— Как думаешь... — тихо спросил Эвануит. — Там правда холоднее, чем говорят?

— Да.

— Очень?

— Первые несколько минут кажется, будто нос сейчас отвалится.

Он рассмеялся.

— Правда?

— Нет.

— Ты специально?

— Конечно.

— Когда-нибудь я перестану тебе верить.

— Не перестанешь.

— Почему?

— Потому что тебе интересно.

Он задумался.

Потом нехотя кивнул.

— Ладно... это правда.

Общая кухня находилась почти в центре деревни. Большая круглая площадка, вырубленная прямо в скале. Только здесь и в кузнице разрешалось разводить огонь. Посреди площадки горели две глубокие угольные печи. Их жар казался непривычно тёплым после прохлады тоннелей. В Потерянных землях давно не осталось деревьев. Даже старики не помнили, как выглядит древесина. Поэтому уголь добывали в шахтах и расходовали очень осторожно. Да и зачем? Для освещения хватало кристаллов. Нашим глазам этого света было более чем достаточно. Иногда я задумывался, насколько ярким должен казаться мир тем, кто живёт наверху. Потом понимал, что всё равно не смогу представить.

— Опять последний.

Тётя Лаир уже ставила на стол каменные миски. Она говорила это каждое утро. Кажется, даже если однажды я приду первым, она всё равно скажет то же самое.

— Доброе утро.

— Доброе. Садись.

Передо мной появилась миска густой грибной похлёбки. Запах сразу напомнил детство. Наверное, потому что с самого рождения каждое утро пахло почти одинаково.

— Спасибо.

— Поблагодаришь, когда научишь брата просыпаться раньше.

Я посмотрел на Эвануита.

— Слышал?

— Это вообще-то ты последний!

— Потому что ждал тебя.

— Неправда.

— Правда.

— Неправда.

Тётя Лаир покачала головой.

— Когда-нибудь вы всё-таки повзрослеете.

— Не обещаю, — сказал я.

Она тихо рассмеялась.

Мы ели молча. В Касте вообще редко разговаривали за едой. Не потому, что существовало такое правило. Просто никто никуда не торопился. Впереди был обычный день. Проверить силки. Отнести шкуры ткачам. Посмотреть, не нужна ли помощь у паучьих гнёзд. Потом, если останется время, зайти к старосте за новым списком работ. Обычные дела. Наверное, именно поэтому они казались такими спокойными.

Я поднял взгляд. За соседним столом сидели несколько молодых охотников. О чём-то спорили. Смеялись. Один рассказывал, как вчера промахнулся по зайцу и случайно попал снежком в собственного напарника. Все дружно расхохотались. Эвануит тоже посмотрел в ту сторону. Совсем ненадолго. Потом быстро отвёл взгляд и сделал ещё один глоток похлёбки.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Я не стал переспрашивать. Если он захочет рассказать — расскажет. Если нет — значит, ещё не время.

Мы закончили завтрак почти одновременно. Эвануит поднялся первым.

— Пойдём?

— Пойдём.

Я поставил пустую миску на край стола и в последний раз оглядел кухню. Обычные разговоры. Обычный смех. Обычный свет кристаллов. Обычное утро.

После завтрака я привычно затянул ремень на плаще и вышел из кухонной пещеры.

Тепло угольных печей осталось за спиной почти сразу.

Тишина нижних уровней встретила меня, как старая знакомая. Не звенящая. Просто привычная. Здесь редко разговаривали, и даже шаги казались глуше. Я вдохнул глубже. Воздух пах мокрым камнем, грибницей и тонким запахом паутины. Дом.

Я спустился ещё на два уровня. Здесь людей становилось меньше. Жилые пещеры остались выше. Теперь вокруг были только мастерские, склады и длинные галереи, ведущие к шахтам. Навстречу мне прошла группа ткачей. Они несли огромный свёрток паутины, натянутый между деревянными шестами. Я посторонился.

— Доброе утро, Рохан.

— Доброе.

Самая пожилая из них улыбнулась. Две остальные ограничились коротким кивком. Я заметил, как одна из них — та, что помоложе, — чуть отодвинула край свёртка, когда я проходил мимо. Будто боялась, что я коснусь паутины. Я ничего не сказал. За двадцать лет я привык, что люди отодвигают от меня не только свёртки.

Я дошел до первого места сегодняшней работы - проверить силки. Первый силок оказался пустым. Я присел рядом. Паутина чуть ослабла после ночной сырости. Пришлось подтянуть крепления. Пальцы двигались сами. Этому учили ещё детьми. Сначала завязывать простые узлы. Потом — плести тонкие страховочные нити. Потом — ремонтировать мосты. Каждый дроу должен был уметь работать с паутиной. Пауки кормили деревню. Одевали её. Держали её над пропастями. Без них Каста просто не существовало бы. Я осторожно провёл ладонью по нити. Прочная. Ещё несколько дней выдержит.

Дальше повезло больше. В третьем силке запутался небольшой белый зверёк. Наверное, молодой снежный кролик. Он ещё был жив. Испуганные красные глаза метались из стороны в сторону. Я присел рядом.

— Спокойно.

Он, конечно, не понимал слов. Но голос иногда помогает не хуже. Я быстро закончил всё одним движением. Так правильнее. Охотники говорили:

если убиваешь — делай это быстро.

Страх не должен длиться дольше необходимого. Я всегда считал это справедливым.

Корзина постепенно тяжелела. Кроме кролика, туда отправились несколько грибов и пучок длинного серебристого лишайника. Им позже будут обматывать древки копий. Он почти не гнил. Интересно. Иногда я задумывался, почему мир устроен именно так. Почему этот гриб можно есть, а соседний — убивает за несколько часов. Почему один лишайник светится. Другой лечит. Третий вообще ничем не отличается. Кроме запаха. Наверное, старейшины знали ответы. Или делали вид.

Когда работаешь один, мысли приходят сами. Я никогда не умел думать специально. Зато отлично получалось просто идти. И ждать. Мысли догонят сами. Иногда я вспоминал мать. Не часто. С каждым годом лицо становилось всё менее отчётливым. Зато голос почему-то оставался.

«Не сердись слишком долго.»

Странный совет. Особенно если учесть, что она сама часто сердилась. Я улыбнулся. Наверное, взрослые тоже иногда говорят то, чему сами не следуют.

Когда я шел обратно, в одном из проходов меня окликнули.

— Рохан!

Я поднял голову. Со стороны паучьих гнёзд ко мне шёл старик Нар. Он был одним из немногих, кто разговаривал со всеми одинаково. Наверное, возраст делает подобные вещи неважными.

— Поможешь?

— Конечно.

Одну из молодых паучих снова пришлось пересаживать. Она выросла слишком быстро. Толстые белые лапы цеплялись за камень. Размером она была почти с повозку. Красивое животное. 

— Осторожнее, — пробормотал Нар.

— Она сегодня нервная.

— Почему?

— Линяет.

— Понятно.

Я медленно приблизился. Паучиха узнала меня почти сразу. Передние лапы опустились. Она тихо защёлкала жвалами.

— Ну здравствуй.

Я протянул ладонь. Паучиха коснулась её кончиком лапы — осторожно, будто проверяла, не злюсь ли я.

— Иногда мне кажется, что они любят тебя больше сородичей, — сказал Нар.

— Это взаимно.

Старик неожиданно рассмеялся.

— Вот теперь точно верю.

— Чему?

— Что ты можешь любить. — Он посмотрел на меня с той странной серьёзностью, которая бывает только у стариков. — Ты с ними нежен. С пауками. А с жителями — нет. Почему?

Я замер. Вопрос был слишком прямым.

— Потому что они не предают, — сказал я, не глядя на него. — Пауку не нужно доказывать, что ты свой. Ты либо не трогаешь его гнездо, либо он тебя укусит. Всё честно.

Нар покачал головой.

— Ты слишком много ждёшь от дроу, парень. Мы все немного предаём. Даже когда не хотим.

Я ничего не ответил. Потому что он был прав. И потому что я не хотел признавать, что жду от других того же, что от пауков, — простоты. А её не бывает. Особенно когда ты сам — не простой.

Новую сеть мы натягивали почти час. Работа была тяжёлой. Зато после неё приятно болели руки. Есть усталость, после которой хорошо спится. Эта была именно такой. Когда всё закончилось, Нар сел прямо на камень.

— Скоро первая охота Эвануита.

— Да.

— Волнуется?

— Очень.

— Это хорошо.

— Почему?

Старик долго молчал.

Потом ответил:

— Кто не волнуется перед первой охотой, обычно не возвращается со второй.

Я невольно усмехнулся.

— Очень обнадёживающе.

— Зато честно.

С этим было трудно спорить.

Возвращаясь обратно, я специально выбрал длинную дорогу. Она проходила вдоль самого большого подземного озера. Вода здесь была совершенно неподвижной. Настолько, что отражала кристаллы на потолке. Иногда казалось, будто под ногами простиралась ещё одна деревня. Светящаяся вверх ногами, её копия, но из другого мира. Я остановился. Странно. Наверху тоже есть озёра. Но они отражают звёзды. А наши — только собственный дом. Наверное, поэтому мне всегда нравились именно эти. Они ничего не скрывали.

Когда я поднялся к жилым мостам, деревня стала заметно шумнее. Где-то смеялись дети. Кузнец снова на кого-то кричал. Из общей кухни доносился запах жареных грибов. Жизнь продолжалась. Самым обычным образом. И, наверное, именно это делало её такой ценной. Когда каждый день похож на предыдущий, начинаешь верить, что так будет всегда.

Я уже почти дошёл до нашего уровня, когда впереди послышались знакомые голоса. Смех Эвануита. Я невольно улыбнулся. Последние дни он почти постоянно проводил время со своими ровесниками. До первой охоты оставалось чуть больше недели, и все разговоры теперь были только о ней.

Я не хотел мешать. Поэтому просто замедлил шаг. Они стояли на соседнем мосту, опираясь на широкие паутинные перила. Нир что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Леас крутил в пальцах наконечник будущего копья. Хор слушал молча, как обычно. Эвануит смеялся громче всех. Такой смех невозможно подделать. Я уже собирался пройти мимо другим переходом, когда услышал своё имя.

— А Рохан тоже выйдет на охоту?

— Он уже давно ходит, — ответил Эвануит.

— Да знаю.

Короткая пауза.

— Просто странный он какой-то.

Я невольно остановился. Не специально. Просто ноги сами перестали идти.

— Почему странный? — спросил Эвануит.

— Не знаю...

Леас пожал плечами.

— Всегда один.

Никогда не злится. Будто ему всё равно.

— Может, потому что привык, — тихо сказал кто-то.

— Или потому что...

Последнюю фразу Хор произнёс почти шёпотом.

— ...сам понимает.

На мгновение повисла тишина. Я замер. Потому что знал, что будет дальше. Знал — и всё равно не мог заставить себя уйти.

— Ну... — протянул Нир, и в его голосе уже звучала та самая усмешка, которую я слышал тысячу раз. — Ты же видел его уши.

Я не закрыл глаза. Я смотрел прямо перед собой — на каменный выступ, на паутинную нить, на крошечный кристалл, который светился у самого края. И считал. До десяти. Как учила мать. На счёт «четыре» руки сжались в кулаки. На «семь» — разжались. На «девять» я вспомнил, как однажды в детстве разбил лицо мальчишке, который сказал то же самое. Мне было десять. Тогда я не умел считать до десяти. На «десять» я выдохнул. И пошёл дальше, не оборачиваясь. Потому что злость не меняет чужих ушей. А менять себя ради тех, кто тебя не примет, — это не смелость. Это трусость. По крайней мере, я так себе говорил.

— Закрой рот.

Голос Эвануита прозвучал неожиданно резко. Так резко, что даже я удивился. Никто не ответил.

— Я сказал, закрой рот.

— Да я ничего...

— Он мой брат.

Тишина. Долгая. Неловкая.

— Понял?

Нир отвёл взгляд.

— Ладно... Не заводись.

Кто-то неловко кашлянул. Разговор рассыпался сам собой.

Я сделал шаг назад. Потом ещё один. И молча свернул на соседний мост. Другой дорогой до дома идти было дольше. Минут на десять. Зато Эвануиту не придётся объяснять друзьям, сколько именно услышал его брат. Иногда проще помочь, если сделать вид, что ничего не произошло.

Домой я вернулся немного позже обычного. Эвануит уже был там. Он сидел у входа, прислонившись спиной к камню, и сосредоточенно точил нож. Получалось плохо. Слишком быстро водил точильным камнем. Я поставил корзину рядом.

— Опять спешишь.

Он даже не поднял головы.

— Угу.

Я сел рядом. Некоторое время слышался только скрип точильного камня. Потом я осторожно забрал нож.

— Дай.

Он молча протянул рукоять. Я сделал несколько медленных движений. Сталь тихо запела.

— Так лучше.

Он наблюдал за моими руками. Очень внимательно. Будто хотел что-то сказать. Но не решался. Наконец не выдержал.

— Почему ты никогда ничего не отвечаешь? — спросил Эвануит, не глядя на меня.

— Кому? — переспросил я.

— Всем! — Он резко поднял голову. — Им! Тем, кто смотрит на тебя как на... — он запнулся, подбирая слово, и я понял, что он хочет сказать «урода», но не решается.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Почему ты никогда не злишься?! — крикнул он.

Голос сорвался. Я видел, как дрожит его подбородок. От злости. Или от чего-то другого. Я молчал. Слишком долго.

— Злюсь, — сказал я наконец. — Просто ты не видишь.

— Тогда покажи!

— Зачем?

— Чтобы они поняли, что ты... что мы...

Он не договорил. Слова будто застряли в горле вместе с ножом, который он так и не отдал. Я смотрел на его сжатые руки.

Я видел, как он боится, что если я разозлюсь — я уйду. И он останется один. Со своей ненавистью к миру и к себе.

— Эван, — сказал я тихо. — Я злюсь каждый день. Каждое утро, когда просыпаюсь. Каждый вечер, когда ложусь. Я злюсь на мать, что умерла. На отца, которого не знаю. На себя за то, что не умею тебя защитить. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Тогда... почему?

— Потому что если я покажу им свою злость, — я вернул нож в его руки, медленно, чтобы он не сопротивлялся, — они скажут: «Видишь? Мы были правы. У него кровь не та. Он опасен».

Затем, помогая его рукам, провёл камнем по лезвию. Один раз. Второй.

— И тогда они перестанут бояться меня. И начнут бояться тебя.

Я вернул отпустил его руки, давая ему продолжать точить нож самостоятельно.

— Хочешь, чтобы я злился? Или хочешь, чтобы ты был в безопасности?

Он ничего не ответил. Только продолжил двигать точильным камнем и посмотрел на отражение своих глаз в лезвии. Я поднялся и вышел наружу, оставив его одного. За дверью я выдохнул так глубоко, как будто не дышал весь разговор. Потому что последняя фраза была ложью. Я боялся не за него. Я боялся, что если позволю себе злиться — я перестану себя контролировать. И тогда тьма внутри меня, та самая, которую я чувствовал, когда смотрел на свои уши, вырвется наружу. И я не знал, смогу ли её остановить. Но ему этого знать было не нужно.

Вечер постепенно собирал деревню. Кристаллы будто светили ярче обычного, хотя я знал — это просто глаза привыкали к темноте после тепла дома. Я дошёл до колодца. На самом деле никакого колодца здесь не было. Вода стекала по отвесной стене пещеры тонкой прозрачной полосой и собиралась в широком каменном бассейне. Говорили, что где-то глубоко в горах есть подземная река, питающая весь Каст.

Я опустил каменное ведро. Вода была ледяной. Как всегда. 

За спиной послышались шаги. Сначала одни. Потом ещё. Потом сразу десятки. Я обернулся. Жители медленно сходились к центральной площадке. Никто не смеялся. Никто не разговаривал громче обычного. Слишком много взрослых одновременно шли в одном направлении.

Совет. Я поднял ведро и тоже направился туда. На площади уже собралась почти вся деревня. Каст был небольшим. Если все жители собирались вместе, сразу становилось понятно, насколько нас мало. Старики. Охотники. Ткачи. Шахтёры. Кузнец. Лекари. Матери с совсем маленькими детьми, которых не с кем было оставить.

Подростков здесь не было. Им сюда нельзя. На собрания Совета пускали только тех, кто уже прошел первую охоту и заплатил за это право своей кровью. Таков был обычай.

Я поставил ведро у стены и занял место среди взрослых. Через несколько мгновений на высокий каменный выступ поднялся староста. Рядом с ним стояли трое старейшин. Все молчали. Это настораживало сильнее любых слов. Староста долго обводил взглядом собравшихся. Будто подбирал правильные слова.

— Сегодня ночью... — наконец произнёс он. — Мы потеряли одного из хранителей.

По площади прошёл едва слышный шум. Я почувствовал, как кто-то рядом тяжело выдохнул.

— Ларен погиб.

Имя было знакомым. Высокий, немногословный охотник. Кажется, он всегда ходил один. Я никогда не спрашивал почему. Ведь сам был таким же.

— Его нашли утром у северного тоннеля.

Следы указывают на пещерного паука. Несколько женщин тихо переглянулись. Староста продолжил:

— Тело уже возвращено семье. Да примет его Ратри.

Все опустили головы. Ненадолго. Без молитв. Без длинных речей. Так было принято. Тишина длилась всего несколько секунд. Потом староста поднял голову.

— Но есть ещё одна причина, по которой Совет собрал вас. После смерти хранителя его место не может оставаться пустым. Нужно выбрать нового.

По площади снова прошёл шёпот. Я впервые задумался. Хранитель чего?

Это слово я слышал и раньше. Но никогда не интересовался. В детстве многие слова существуют просто потому, что существуют. Не обо всём спрашиваешь взрослых. Староста словно почувствовал общий вопрос.

— До тех пор пока новый хранитель не принесёт клятву, доступ к Тайнику будет закрыт.

На этот раз шум стал громче. Я заметил, как несколько охотников обменялись взглядами. Кто-то кивнул. Будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Тайник.

Я слышал это слово впервые. И, судя по лицам окружающих, большинство молодых взрослых тоже знали о нём лишь понаслышке. Староста поднял руку. Тишина вернулась почти сразу.

— Остальное касается только Совета и хранителей. На сегодня всё. Можете возвращаться домой.

Собрание закончилось так же неожиданно, как началось. Я уже собирался поднять ведро, когда до меня донёсся знакомый голос. Очень знакомый.

— Ты слышал?

Эвануит. Я повернулся. Он стоял за одной из каменных колонн вместе с Ниром, Леасом и Хором. Конечно. Им ведь нельзя было присутствовать. Поэтому они просто подслушивали.

— Тайник... — возбуждённо прошептал Нир. — Я вообще не знал, что он существует.

— Никто не знал, — ответил Леас.

— Значит, там что-то очень важное.

— Или очень опасное.

Хор усмехнулся.

— Если бы было опасно, взрослые давно бы всё уничтожили.

— А если нельзя?

Наступила короткая тишина. Потом Нир вдруг сказал:

— Интересно... кто из нас смог бы туда дойти?

— Ты? Ты в прошлый раз летучих мышей испугался.

— Неправда!

— Правда.

Эвануит молчал. Смотрел в сторону северного тоннеля, будто уже видел, что там. Я уже хотел уйти, но тут услышал его голос.

— Я бы дошёл.

Остальные посмотрели на него.

— До Тайника?

— Да.

Хор усмехнулся.

— Все так говорят.

— Нет.

Эвануит упрямо качнул головой.

— Я серьёзно.

— Тогда докажи.

— Как?

— Очень просто. Когда взрослые уснут... Сходим и посмотрим.

Повисла тишина. Даже отсюда было видно, как у Эвануита загорелись глаза. Первая настоящая тайна. Первый настоящий запрет. Самое опасное сочетание для пятнадцатилетнего подростка. У меня по спине пробежал холодок.

Обычно я не вмешивался. Каждый хоть раз мечтал нарушить какое-нибудь правило. И почти всегда такие разговоры заканчивались ничем. Но сегодня всё было иначе. Хранитель погиб всего несколько часов назад. И если Совет решил закрыть Тайник, значит, причина была достаточно серьёзной. Я немедленно подошёл к ним.

Подростки заметили меня не сразу. Только когда между нами осталось несколько шагов, разговор оборвался. Все четверо одновременно подняли головы.

— Вам нельзя здесь быть, — спокойно сказал я.

Голос прозвучал тише обычного. Наверное, поэтому никто не попытался спорить. Нир и Леас заметно растерялись. Хор поспешно отвёл взгляд. Эвануит смотрел только на меня.

— Эван.

Я выдержал короткую паузу.

— Домой. Сейчас.

Он даже не шелохнулся.

— А вы, — я перевёл взгляд на остальных, — не ищите неприятностей. После сегодняшнего дня это плохая идея.

Никто не ответил. Несколько секунд стояла тишина. Потом Нир неловко кашлянул.

— Мы... уже собирались расходиться.

— Вот и хорошо.

Ребята почти сразу начали расходиться. Никто не хотел продолжать разговор. Эвануит задержался ещё на мгновение. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Наверное, так оно и было. За пятнадцать лет он почти ни разу не слышал, чтобы я говорил таким голосом. Без улыбки. Без попытки всё перевести в шутку. Просто спокойно. И так, что спорить не хотелось.

Он резко развернулся и молча пошёл к дому. Я двинулся следом, держась на несколько шагов позади. До дома мы добрались молча. Эвануит шёл впереди, не оборачиваясь. Я не пытался его догнать. Наверное, каждому из нас сейчас хотелось пройти этот путь в одиночку. Когда мы вошли в дом, он сразу ушёл за занавесь. Я слышал, как он снимает плащ. Как кладёт нож на полку. Потом наступила тишина. Я ещё долго стоял у входа, так и не решаясь зайти. Перед глазами почему-то снова возникли лица подростков. И удивлённый взгляд Эвануита. Я никогда раньше не говорил с ним так.

Интересно... Он сейчас злится? Или просто не понимает, что произошло? Я медленно снял капюшон и положил его рядом. Над головой всё так же спокойно светились кристаллы. Будто ничего не случилось. Будто сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего.

Я устало потер лицо. Наверное, стоило объяснить ему, почему я вмешался. Сказать, что дело не в Тайнике. Не в запрете. А в том, что сегодня погиб человек. Что иногда взрослые запрещают что-то не потому, что хотят казаться важнее. А потому что действительно боятся. Но я промолчал. То ли решил, что он сам всё поймёт. То ли просто не нашёл нужных слов.

До сих пор не знаю, какой из этих вариантов оказался ошибкой.

Тогда мне казалось, что утро всё исправит.