Куда бы ни завела нас судьба

Десмонд

Слабые лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы, пробуждают меня. Я с трудом открываю глаза и поворачиваю голову к будильнику. 5:54. Я встаю и беру одежду, лежащую на стуле: выглаженную белую рубашку и черные джинсы. Ричард, мой дворецкий, принес их вчера вечером, пока я ужинал.

Я одеваюсь и иду в ванную. При взгляде на свое отражение в зеркале сердце сжимается. Я отвожу взгляд, заметив свои фиолетовые глаза - глаза моей матери. Я кладу вещи на полку в ванной и принимаю душ. Проведя 15 минут под горячей водой, я одеваюсь и причесываюсь пальцами. Я выхожу из комнаты и направляюсь к кухне, как вдруг замечаю Ричарда у дверей столовой.

- Доброе утро, Десмонд. Хорошо ли вы спали? Я выдавливаю улыбку, которая совсем не искренна.

- Ага, - говорю я (На русском языке), слегка покашливая. По глазам Ричарда я вижу, что он мне не верит. Он знает, что я мало сплю, но не зацикливается на этом.

Говорить по-русски стало привычкой. Мои родители познакомились в России; папа поехал туда в командировку. Это была любовь с первого взгляда. Мама всегда говорила со мной на своем родном языке, который я отказываюсь забывать. Мы никогда не общались на французском, хотя она знала его в совершенстве. Папа не говорит по-русски, но понимает его. После ее ухода я так и не смог отказаться от этого языка. Для меня забыть его - все равно что забыть ее саму.

Я продолжал читать, писать, смотреть фильмы и говорить по-русски. Делал все, чтобы не забыть.

- Ваш завтрак готов.

- Хорошо. Спасибо, Ричард.

- Приятного аппетита, Десмонд.

Я открываю двери столовой. В центре комнаты высится большой стол, вокруг которого расставлены десятки стульев.

- Доброе утро, Десмонд. Как дела? - весело спрашивает отец.

- Отлично. А ты? (На русском языке)

- Немного забот на работе, но ничего серьезного. Иди, садись. Я подчиняюсь, он улыбается мне.

Перед моим отцом стоит тарелка с яичницей-болтуньей, она нетронута. Значит, он меня ждал. Он смотрит на меня с широкой улыбкой. Через несколько секунд мне тоже приносят яичницу с помидорами черри и беконом. Я начинаю есть одновременно с ним. Отец поднимает на меня глаза.

- Я нанял новую уборщицу, - сообщает он.

- Опять? - удивляюсь я. - Разве нам мало прежних?

- Да, конечно, но она заменит миссис Круссол.

- Она уволилась?

- Нет. Я посоветовал ей оставить работу. Бедная женщина была слишком стара, я предпочел, чтобы она ушла на пенсию. Ей было грустно уходить, она тебя очень любила. Она сказала, что была бы очень рада, если бы ты время от времени навещал ее.

- О... Конечно, я с удовольствием.

- Вот и славно. Мы продолжаем есть в молчании. Затем он спрашивает, рад ли я, что завтра начинается учебный год.

- Да, я наконец-то смогу снова увидеть Джеймса. Он уехал в отпуск с матерью, мы давно не виделись. (На русском языке)

Мой отец видит в Джеймсе Андерсоне воспитанного человека. К сожалению, он ошибается. Джеймс - самый классный парень на свете, но манеры от него далеки. Особенно когда мы вдвоем. В остальном же он просто старается произвести хорошее впечатление на моего отца.

Он остался на второй год в третьем классе, потому что в тот период у меня совсем не было настроения. Видя, что мой средний балл покатился вниз, Джеймс решил завалить год специально, чтобы остаться со мной в следующем. Вот почему мы сейчас в выпускном классе, хотя нам уже по 18 лет.

- Я рад, что София взяла отпуск, она давно в нем нуждалась, - вздыхает мой отец. - Но тебе следовало бы завести и других друзей. Знаешь, мир не сошелся клином на одном Джеймсе.

София - мать Джеймса. Мой отец любит беседовать с ней, когда она подвозит сына к нам, хотя Джеймс всегда рвется приехать один на своем мотоцикле. - Я знаю. Но дружбы с Джеймсом мне вполне достаточно.

- Впрочем, ладно. Главное, чтобы ты был счастлив, верно?

Раздается звонок отцовского телефона. Он извиняется и отвечает на вызов. Тем временем я заканчиваю есть. Когда он кладет трубку, от его недавней улыбки не остается и следа.

- Мне очень жаль. Мне нужно как можно скорее ехать в офис, возникли срочные дела. Постараюсь вернуться сегодня пораньше.

- Не переживай, я понимаю, - говорю я с улыбкой.

- Еще раз извини. Он уходит, оставляя меня одного перед пустой тарелкой. Я встаю и выхожу из столовой. Ричард все еще стоит у дверей. Он улыбается мне, я отвечаю тем же.

Направляясь в свою комнату, я замечаю какие-то бумаги, лежащие на комоде в гостиной. Я беру эти листы. Это документы с анкетой новой уборщицы. - Констанс Браун, - шепчу я, читая имя на листке.

Милое имя. Я уже собираюсь положить бумаги на место и уйти, но мой взгляд натыкается на ее возраст.

Я замираю.

17 лет.

Ей семнадцать?! Зачем ей работать здесь? Ей больше нечем заняться? Она что, фанатка? Ей следовало бы сосредоточиться на учебе. Господи.

С чего вдруг я беспокоюсь о совершенно незнакомой девчонке? Я бросаю бумаги и иду к себе. Захожу и закрываю за собой дверь. Я сажусь за пианино, открывая ноты «Танца рыцарей» Чайковского.

Я начинаю играть первые ноты. Чем дальше я продвигаюсь по произведению, тем сильнее погружаюсь в него. Я не слышу больше ничего, кроме собственной игры. Это одна из немногих вещей, которые мне по-настоящему дороги. Пианино. Оно напоминает мне о том, как мама играла для меня, когда я был маленьким. Она играла хорошо, очень хорошо. Она обучила меня сама, а затем мне пришлось продолжить занятия с преподавателем из-за произошедших событий.

Мой отец всегда хотел, чтобы я играл. Он обожал, когда играла мама. Ему нравится приходить и слушать меня время от времени, когда у него есть свободная минутка или когда у нас гости - чтобы похвастаться перед ними. Когда музыка обрывается, воцаряется пустота. Она кажется оглушительнее самой музыки.

Я снова заношу руки над клавишами, играя обрывки каких-то мелодий, наугад, без всяких нот перед глазами. Но то, что выходит из-под моих пальцев, больше не похоже на музыку: все звучит фальшиво, я не попадаю в ритм. Я резко вскакиваю, смахивая нотные листы. Они разлетаются по воздуху, прежде чем опасть на пол. Я выбегаю из комнаты, не в силах оставаться на месте. Спускаюсь по лестнице и выхожу во двор. Открываю гараж и вывожу свой великолепный черный мотоцикл Yamaha. Я седлаю его, надеваю шлем, заставляю двигатель взреветь и срываюсь с места.

Я делаю несколько кругов по городу, чтобы проветрить голову, а затем торможу у дома своего лучшего друга. Оставив мотоцикл, я звоню в дверь. Мне открывает шатенка с зелеными глазами. Мать Джеймса.

- Здравствуй, Десмонд, как дела?

- Здравствуйте, миссис Миллер, все отлично, а у вас? Как прошел отпуск?

- У меня все хорошо, спасибо. Все прошло замечательно, мы отлично провели время с Джеймсом, несмотря на его периодические капризы.

- Супер!

- Да. Джеймс у себя в комнате. Заходи.

Я иду за ней, снимаю обувь, пока она закрывает дверь. Поднимаюсь на этаж и без стука вваливаюсь в крепость своего друга. Я застаю его сидящим на полу с гитарой в руках; он наигрывает какой-то мотив, разученный, как я полагаю, на скорую руку. Джеймс не ходит на уроки музыки, он самоучка. Часто его мелодии - это обрывки того, что он подобрал на слух. Он поднимает голову, когда я закрываю дверь. Темные волосы падают ему на глаза. Друг озаряет меня лучезарной улыбкой, откладывает инструмент и подходит ко мне.

- Хей! Как поживает мой лучший друг? - спрашивает он, увлекая меня за руку. Мы усаживаемся в углу его комнаты, он снова берет гитару и начинает играть, даже не дождавшись ответа на свой вопрос.

- Джеймс, это не тот аккорд. Он прерывается, оценивающе смотрит на меня, а затем снова берет тот же аккорд.

- Тот самый, не парься, - уверенно заявляет он.

- Нет, ты играешь не ту ноту.

- Эй! Насколько я знаю, ты на гитаре не играешь. Я вздыхаю, раздраженный упрямством друга. Вырвав гитару у него из рук, я сам зажимаю аккорд - без особого профессионализма, но с правильным звучанием. Джеймс открывает рот, готовый возразить, но не находит слов. Мы несколько долгих секунд смотрим друг другу прямо в глаза.

- Ну ладно, может, аккорд был и не тот, - бурчит он, забирая инструмент обратно.

- Это я тебя проверял, хотел посмотреть, как ты там свои уроки сольфеджио учишь, - выкручивается он. Я качаю головой с улыбкой на губах.

Джеймс продолжает терзать струны - если это вообще можно назвать музыкой, - совершенно не заботясь обо мне. Он развлекается так еще несколько минут, пока окончательно не раздражается и не бросает гитару на пол. Он открывает дверь, собираясь выйти.

- Ты идешь или собираешься устроиться тут на пижамную вечеринку? - подкалывает он.

Он выходит, не дожидаясь меня. Я вздыхаю и следую за ним. Мы спускаемся по лестнице, мать Джеймса окликает его. Я выхожу на улицу и надеваю шлем в ожидании друга.

- Мам, я делаю что хочу! - слышу я крик Джеймса.

- Будь осторожен хотя бы. Джеймс пулей вылетает на улицу и направляется к гаражу. Через мгновение он выруливает на своем мотоцикле.

- Есть идеи, куда податься? - спрашивает он меня.

- К Люси? - предлагаю я.

Вместо ответа он заводит мотор и срывается в направлении дома нашей подруги. Я следую за ним, устав от его вечных перепадов настроения. Он никогда не был по-настоящему близок с матерью. Его родители развелись, когда ему было девять лет. Мать вернулась к девичьей фамилии. Мы никогда не касались этой темы, потому что каждый раз, когда я пытался вытянуть из него хоть какие-то подробности, он замыкался как упрямый осел.

Я не знаю, что там произошло, но он затаил на нее глубокую обиду. Они редко ладят. София всегда добра к нему, а Джеймс, как мне кажется, ведет себя с ней слишком жестко. Мы паркуемся у дома Люси. Я слезаю с мотоцикла и звоню в дверь. Спустя пару секунд она распахивается.

- Десмонд! - радостно вскрикивает она.

- Привет, - бросаю я.

Она крепко обнимает меня.

- Ты в курсе, что мы виделись только вчера?

- Знаю, но кажется, что прошла вечность.

- Когда вы закончите тискаться как безумно влюбленная парочка, дайте знать, - насмехается Джеймс.

- Ты что, ревнуешь? - со смехом спрашивает подруга.

- Мы просто друзья! - раздраженно отрезаю я одновременно с репликой Люси.

Она вздыхает и пропускает меня в дом, Джеймс без колебаний идет следом. Я устраиваюсь на диване в гостиной, пока Люси уходит на кухню. Подруга возвращается с тремя бутылками пива в руках. Я беру одну и делаю глоток, Джеймс поступает так же.

- Что нового со вчерашнего дня? - спрашивает Люси.

- Ничего, что стоило бы упоминания. Мы молча пьем пиво, пока Люси снова не заговаривает:

- Так не хочется в университет, - ноет она.

- Я больше не смогу устраивать столько тусовок...

- За тебя я не переживаю, ты всегда найдешь на это время.

Мой взгляд перемещается на друга, который подозрительно притих, что совсем на него не похоже.

- Джеймс?

- Чего?

- Что с тобой?

- Ничего. Я всматриваюсь в него какое-то время. Он крутит бутылку в пальцах, заставляя жидкость вращаться, и не отрывает от нее глаз.

- Джеймс.

- Да чего?!

- Джеймс, - настаиваю я.

- Да просто нет настроения, ясно вам?!

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Мой взгляд встречается со взглядом Люси; она тоже поняла, что что-то стряслось. Она грустно улыбается мне, словно говоря: «Пройдет, не бери в голову». Он не в духе с тех самых пор, как поговорил с матерью перед уходом. Я не знаю, о чем был спор; я застал лишь самый финал их беседы, когда мой друг сорвался на крик. Я выпрямляюсь.

- Думаю, мы пойдем, - говорю я, оставляя свою бутылку на журнальном столике рядом с пивом Джеймса.

Джеймс реагирует мгновенно: встает и направляется к выходу. Люси снова обнимает меня на прощание.

- Хорошево первого дня. Заноси свой зад в любое время.

- И тебе того же.

Я выхожу и седлаю мотоцикл. Махнув подруге рукой, я трогаюсь с места, чтобы не потерять Джеймса из виду - он уже успел отъехать на несколько метров вперед.

Я паркуюсь у особняка, предварительно убедившись, что Джеймс благополучно добрался до своего дома. Терпеть не могу, когда он в таком состоянии, ведь он никогда не соглашался объяснить эти внезапные вспышки гнева после стычек с матерью. У входа в особняк меня встречает Ричард.

- Ваш отец хотел бы поговорить с вами, - сообщает он.

- Хорошо, я сейчас же зайду к нему.

Я шагаю по коридорам, направляясь в спальню, чтобы переодеться. После этого иду к его кабинету. Этот путь туда и обратно кажется мне бесконечным, ноги наливаются свинцом, я заставляю себя дышать глубже, чтобы не задохнуться. Передо мной вырастают две массивные, величественные двери. Я стучу.

Услышав краткое «Войдите», я толкаю створку.

- Десмонд, присаживайся.

Я опускаюсь на один из стульев перед его рабочим столом. Кабинет у отца огромный: здесь есть библиотека со старинными книгами по истории, механике, науке и множеству других дисциплин. С потолка свисает великолепная золотая люстра, на полу лежит большой черный ковер, а огромные окна заливают комнату светом.

- Минут через десять прибудут журналисты, - начинает объяснять отец. - Тебе, как обычно, придется ответить на пару вопросов. Ты не против?

- Нет, я не против.

- Отлично! Если что, можешь просто подняться к себе в комнату, если не хочешь с ними сталкиваться. Я знаю, что прошу слишком многого, ты имеешь полное право отказаться.

- Я знаю, но меня это ни капли не смущает.

- Ладно, идеально. Он поднимается со своего места с улыбкой на губах, проходя мимо, целует меня в лоб и бросает: «До скорого».

Я иду в ванную комнату, чтобы привести себя в надлежащий вид. Спустя несколько минут я выхожу и уже с верхней площадки лестницы вижу отца, зажатого в кольцо десятком репортеров. Камеры, микрофоны, блокноты наготове. Они засыпают его вопросами о бизнесе, о компаниях-конкурентах и другими, куда более неуместными вещами.

Я спокойно спускаюсь к ним, и в тот же миг все объективы и взгляды устремляются на меня. Я встаю рядом с отцом, готовый к их дежурным расспросам.

- Десмонд Рауэн, завтра первый учебный день. Чувствуете ли вы себя готовым вернуться к занятиям, несмотря на ваши трудности?

Трудности? Что еще эти стервятники раскопали? Я слегка веду головой, сохраняя невозмутимый вид.

- Я чувствую себя абсолютно готовым к началу учебного года. И, если позволите, единственная трудность, с которой я сталкиваюсь лицом к лицу из года в год - это жажда знаний, которая у меня напрочь отсутствует. Некоторые люди вечно стремятся узнать больше о жизни, истории, математике или литературе. Меня же это никогда не интересовало.

Я ослепительно улыбаюсь в камеры, пока журналисты строчат мой ответ в блокноты.

- Десмонд, - подает голос молодая женщина. - Под трудностями подразумевалось то, что ваша успеваемость покатилась на самое дно после трагических событий, связанных с вашей матерью. Скажите, готовы ли вы в этом году наконец взять себя в руки, или вы снова планируете использовать смерть матери как оправдание?

Ощущение такое, словно мне в грудь вонзили кинжал.

- Я не позволю вам... - начинаю я угрожающим тоном, но меня перебивает другой репортер.

- Нам тоже интересно! И как вы собираетесь возглавить холдинг своего отца, если не способны набрать даже проходной балл на экзаменах?

Во мне закипает бешеная, слепая ярость. Я уже готов броситься на них с ответом, но отец резко отрезает, выступая вперед и заслоняя меня собой:

- На сегодня достаточно.

Поднимается волна возмущенного ропота. Я разворачиваюсь, взлетаю по лестнице наверх и с грохотом захлопываю дверь своей комнаты. На нервах. Они не имеют права так говорить о моей матери!

Они еще никогда не были настолько жестоки. И у меня есть стойкое предчувствие, что они на этом не остановятся. Мне нужно быть начеку, иначе в следующий раз какой-нибудь репортер рискует уйти отсюда со сломанным носом. Я до боли стискиваю зубы и плашмя падаю на кровать.