Синдром исекай: наследник конца.

Сильвер вышел из медпункта, прижимая ладонь к бинту на лбу, будто если держать его крепко, то боль не сможет пробраться дальше. Его нос был заклеен специальной лентой, а под глазами залегли тёмные тени — как будто за один день он успел прожить целую жизнь.

В коридоре всё ещё пахло спиртом и чем-то металлическим, но стоило ему сделать шаг за порог, как этот запах сменился привычным гулом академии: чьи-то крики, смех, хлопанье шкафчиков, торопливые шаги. Мир будто и не заметил, что для Сильвера день развалился на куски.

Неон и Зеро стояли там же, где он их оставил, — у стены, чуть в стороне от потока студентов. Когда Сильвер появился в дверях, Неон чуть подался вперёд, будто хотел что-то сказать, а Зеро просто кивнул, как будто подтверждал самому себе: «Он жив. Он держится».

Но Сильвер не остановился. Он даже не замедлил шаг. Его взгляд скользнул мимо них, как по пустым стенам. Он не хотел видеть их спокойные лица, не хотел читать в их глазах это упрямое «мы тут, мы не уйдём». Ему было слишком тяжело выносить даже эту молчаливую заботу.

Зеро сделал шаг вперёд, вытянул руку, будто хотел просто коснуться его плеча — не чтобы удержать, а чтобы показать: «Я вижу тебя».

— Сильвер.

Тихо, но твёрдо произнёс он.

Сильвер дёрнулся, будто от удара, и резко прошёл мимо, чуть задев Зеро плечом.

— Не надо.

Выдохнул он, не глядя на него.

— Просто… не надо.

Он ускорил шаг, почти побежал, расталкивая толпу, не замечая, как на него оглядываются, как кто-то шепчет: «Это тот, который с Джеймсом… да кто разберёт». Ему было всё равно. Пусть шепчутся. Пусть думают, что хотят. Главное — чтобы никто не пытался его «починить».

Остаток дня он провёл как в тумане. Пары сливались в одну серую полосу: голоса учителей звучали где-то далеко, слова не доходили до сознания, а руки сами по себе записывали что-то в тетрадь, будто тело знало, что делать, даже если голова отказывалась.

Изуми пыталась с ним заговорить, но он только качал головой, отводил взгляд, бормотал: «Потом. Не сейчас». Она не настаивала, но он видел, как она сжимает кулаки, как в её глазах мелькает обида, смешанная с тревогой. И от этого становилось ещё хуже.

Когда наконец прозвенел последний звонок, Сильвер сорвался с места раньше, чем учитель успел договорить фразу до конца. Он вылетел из класса, промчался по коридорам, не разбирая дороги, и только когда тяжёлые двери академии остались позади, он позволил себе сделать глубокий вдох. Но даже этот вдох не принёс облегчения — только напомнил, как сильно у него болит грудь.

До дома он шёл, не поднимая головы. Ветер трепал волосы, пытался залезть под куртку, но Сильвер не чувствовал холода. Внутри было слишком жарко от злости, стыда и усталости.

Когда он открыл дверь, в прихожей пахло ванилью и тёплым тестом — как всегда, когда Венера что-то пекла. Этот запах ударил по нему сильнее, чем любой крик. Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок, как глаза щиплет от непролитых слёз, и он стиснул зубы, чтобы не дать этому вырваться наружу.

Венера вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Её лицо в ту же секунду изменилось: из радостного стало встревоженным, напряжённым. Она шагнула к нему, раскрыв объятия, будто хотела просто обнять его и удержать, пока весь мир не перестанет быть таким жестоким.

— Сильвер!

Выдохнула она, голос дрогнул.

— Что с тобой? Что случилось?! Почему у тебя бинт? Ты… ты ранен серьёзно?!

Сильвер замер на пороге, чувствуя, как эти слова, полные любви и страха, впиваются в него, как иголки. Ему хотелось броситься к ней, уткнуться в её плечо и просто сказать: «Мне непосебе. Мне больно. Помоги». Но вместо этого он отступил на шаг, будто она могла заразить его своей заботой, а он не хотел быть слабым.

— Отвали.

Глухо бросил он, глядя куда-то мимо неё, в угол, на вешалку, на тень на полу — куда угодно, только не в её глаза.

— Все. Просто… отвалите.

И, не дожидаясь ответа, он прошёл мимо неё, мимо Джерома, который стоял у двери в гостиную, лениво листая ленту в телефоне. Тот поднял бровь, посмотрел на Сильвера, на его бинт, на его сгорбленные плечи, и спокойно, будто констатируя факт, выдохнул:

— Переходный возраст…

И снова уткнулся в телефон, как будто это всё объясняло.

Сильвер не ответил. Он просто дошёл до своей комнаты, дёрнул дверь так сильно, что она ударилась о стену, и захлопнул её за собой с таким грохотом, что, казалось, дрогнули все стены дома.

Внутри было темно и тихо. Его кровать манила своей мягкостью, своим обещанием спрятать его от всего мира. Он рухнул на неё, не снимая куртки, не расстёгивая ботинок, и закричал. Просто закричал в подушку, без слов, без смысла, выпуская наружу всё то, что копилось в нём весь день: страх, злость, стыд, одиночество, усталость от того, что он всё время должен быть сильным.

Потом он сорвал бинт с лба, швырнул его куда-то в угол, будто он был виноват во всём, и завернулся в одеяло, как в кокон, пытаясь спрятаться даже от самого себя.

— Ненавижу..

Прошептал он в ткань, и голос его звучал глухо, будто доносился из-под воды.

— Ненавижу всё это. Ненавижу быть другим.

Он снова закричал, уже тише, почти всхлипывая, и слёзы наконец прорвались наружу, катились по щекам, падали на подушку, растворяясь в ткани.

А потом он услышал тихий, осторожный шорох у двери. Ручка чуть повернулась, но не открылась — Венера не стала входить. Она просто стояла там, за дверью, и её голос, тихий, тёплый, будто обволакивал комнату:

— Милый… я тебе тут печенье испекла. Просто обычное, с шоколадной крошкой. Я тут оставлю, хорошо? Если захочешь — возьмёшь. А если нет… я просто оставлю.

Сильвер стиснул зубы, чувствуя, как от этих простых слов внутри что-то сжимается ещё сильнее. Ему хотелось крикнуть: «Забери его! Мне ничего не нужно! Идите нахуй, все!», и он это сделал — громко, зло, так, чтобы она точно услышала.

— Забери его! Мне ничего не нужно! Отвалите!!!

Тишина за дверью была такой плотной, что он почти чувствовал её физически. Потом он услышал тихий вздох, шорох шагов, удаляющихся по коридору, и звук закрывающейся кухонной двери.

И в этой тишине, когда даже его собственный крик растворился в воздухе, он вдруг почувствовал запах. Тёплый, сладкий, ванильно-шоколадный. Запах дома. Запах того, что кто-то всё ещё о нём заботится, даже когда он отталкивает эту заботу.

Сильвер лежал, сжавшись в комок, и боролся с собой. «Не смотри. Не трогай. Тебе нахуй не нужно это печенье. Тебе вообще ничего не нужно».

Но запах не уходил. Он проникал сквозь одеяло, сквозь злость, сквозь обиду, и в конце концов Сильвер не выдержал. Он тихонько высунул руку из двери, нащупал тарелку, схватил её и так же быстро юркнул обратно, будто кто-то мог его увидеть и сказать: «Ага, ты всё-таки хочешь, чтобы о тебе заботились».

Печенье было тёплым, крошилось на пальцах, и когда он откусил кусочек, вкус ударил по нему, как вспышка света. Это было не просто печенье. Это был кусочек того мира, где его любят, даже когда он злится, даже когда он ломается.

Он ел быстро, жадно, будто боялся, что кто-то отнимет у него эту маленькую радость. А потом, когда тарелка опустела, он положил её на пол, завернулся в одеяло ещё крепче и почувствовал, как усталость наконец берёт верх.

Его дыхание стало ровным, глаза закрылись, и перед тем, как провалиться в сон, он прошептал в темноту, так тихо, что никто бы не услышал:

— Идите все.. грх..

Не ясно, кому он это говорил — себе, матери, Неону и Зеро, Изуми или всему этому дню, который чуть не сломал его. Но в этом было что-то важное. Что-то, что давало надежду: завтра будет новый день. И, может быть, завтра он сможет снова посмотреть людям в глаза.

________________________________________

|1229 слов|