DK. Синдром фантомной боли

Через два дня Даня пришел в себя.

Когда лечащий врач вышел в коридор и негромко произнес: «Он открыл глаза. Дышит сам, показатели в норме», у меня внутри будто оборвалась натянутая струна. Я закрыла лицо ладонями, и из глаз хлынули слезы — впервые за трое суток это были слезы облегчения. Лиза закричала от радости, повиснув на шее у ошарашенного Жени, а сам Женя лишь судорожно выдохнул, и его очки забавно запотели.

— Идите к нему, — мягко улыбнулся доктор. — Но ненадолго. Он очень слаб. И... будьте готовы. Физическая травма — это половина беды.

Лиза и Женя деликатно притормозили меня у дверей палаты.

— Ник, иди первая, — тихо сказала Лиза, сжимая мое плечо. — Мы зайдем чуть позже. Ему сейчас больше всего нужна именно ты.

Я благодарно кивнула, вытерла мокрые щеки ладонями и аккуратно приоткрыла тяжелую дверь.

В палате было тихо. Окно было слегка приоткрыто, и с улицы доносился слабый шум. Даня лежал на высокой больничной койке, полусидя. Его волосы, контрастировали со стерильно-белой подушкой. Лицо всё еще было бледным, ссадины на щеках покрылись сухими корочками, а правая рука была плотно зафиксирована в гипсе.

Он смотрел в окно, на серое питерское небо. В его профиле не было прежней мягкости. Он казался резким, угловатым и пугающе чужим.

— Дань... — тихо, почти шепотом позвала я, делая шаг внутрь палаты.

Он медленно, словно через силу, повернул голову в мою сторону. Мое сердце болезненно сжалось. Ег глаза, которые раньше светились теплом и безумным восторгом при каждом взгляде на меня, сейчас были абсолютно тусклыми. В них застыла глухая, непроницаемая стена. Холодная, как лед на Неве.

— Привет, — его голос был сухим, хриплым и очень тихим.

Я быстро подошла к кровати, собираясь взять его левую, свободную руку, но Даня едва заметным движением отодвинул ладонь в сторону, укладывая её на простыню. Этот жест ранил меня сильнее, чем если бы он ударил меня.

— Как ты себя чувствуешь? — я присела на край жесткого стула у кровати, судорожно сжимая пальцы на коленях. — Врачи сказали, что операция прошла успешно. Ты... ты так сильно нас напугал, Дань. Я три дня здесь... мы все три дня тут сидели.

Даня не моргая смотрел на меня. На его бледных губах появилась слабая, горькая усмешка.

— Зачем, Ника? — тихо спросил он. Каждое слово давалось ему с трудом, но звучало как приговор. — Зачем ты здесь сидела?

— О чем ты говоришь? — у меня перехватило дыхание, а к горлу снова подступили горячие слезы. — Ты разбился. Я сходила с ума от страха. Я думала, что потеряю тебя...

— Не надо, — перебил он меня, переводя взгляд обратно на окно. — Не надо жалости, Ник. Я всё прекрасно помню. Помню тот день. Помню твои слова. «Мы никогда не будем вместе. Оставь меня в покое». Ты ведь это сказала?

— Дань, я была дурой, я испугалась... — горячо зашептала я, пытаясь всё-таки поймать его руку, но он упрямо сжал пальцы в кулак.

— Ты сказала то, что думала, — его голос оставался ровным, но в нем слышалась такая глубокая, выжженная боль, что мне хотелось закричать. — И ты была права. Я слишком навязчивый. Я лез в твою жизнь, мешал тебе учиться, навязывал свою дурацкую заботу. Авария — это просто... моя глупость.

Дорога была скользкая, я не справился с управлением. Ты тут ни при чем. И ты ничего мне не должна.

— Даня, послушай меня! — я упала перед ним на колени, упираясь ладонями в край матраса. Слезы уже вовсю текли по моему лицу, капая на белые простыни. — Я люблю тебя! Слышишь? Я люблю тебя! Я поняла это, когда Женя позвонил мне ночью. Я шептала это тебе, когда ты был в коме, я умоляла тебя вернуться...

Даня медленно повернул ко мне лицо. В его глазах на мгновение промелькнула дикая, разрывающая мука, но он быстро закрыл её маской абсолютного безразличия. Он не поверил мне. Он решил, что мои слова — это просто судорожная реакция на чувство вины. Что я говорю это из жалости.

— Уходи, Вероника, — тихо, но со стальной жесткостью произнес он, отворачиваясь к стене. — Пожалуйста. Я очень устал. Мне тяжело говорить. Скажи Лизе и Жене, чтобы зашли, я хочу их видеть. А тебя... тебя я видеть не хочу. Не приходи сюда больше.

Каждое его слово вонзалось в меня раскаленными иглами. В груди образовалась такая огромная, кровоточащая рана, что мне стало трудно дышать.

Я медленно поднялась с колен. На кушетке лежала его старая черная куртка, из кармана которой всё еще торчал край моего бежевого шарфа — он забрал его в ту пятницу, чтобы укутать меня на улице.

Я посмотрела на его согнутую спину, на его растрепанные рыжие волосы.

— Я не уйду, Дань, — тихо, но безумно упрямо произнесла я, вытирая слезы рукавом свитера. — Больше я не побегу от своих чувств. Ты можешь злиться, можешь прогонять меня, думать, что это жалость... Мне плевать. Я буду здесь. Каждое утро. Пока ты полностью не поправишься.

Даня ничего не ответил. Он даже не пошевелился.

Я медленно вышла из палаты, прикрыв за собой дверь. В коридоре меня сразу обняла испуганная Лиза, а Женя молча протянул мне бумажный платок.

— Ну как он? — тихо спросила Лиза.

— Он живой, — улыбнулась я сквозь слезы, сжимая в руке платок. — Он злится и прогоняет меня. Но я не могу.