Ты — мой кислород

Всё началось с того, что Юн вернулся из ночной смены в закусочной и застал Лиру сидящей на кухонном полу. В обнимку с бутылкой дешёвого виски, которую она, судя по всему, стащила у кого-то из друзей (или просто купила, потому что на её лице было написано «мне плохо, но мне похер»).

— Лира?! — Юн скинул кеды прямо у порога и рванул к ней. Антуанетта, возмущённо фыркнув, спрыгнула с дивана и ушла в спальню — кошки не любят пьяных скандалов. Пельмень на подоконнике вопросительно наклонил голову. — Ты чего? Ты пила?

Лира подняла на него мутные карие глаза. Её длинные чёрные волосы с фиолетовыми концами растрепались, пирсинг в губе блестел от слюны, а на щеках горел нездоровый румянец. Она улыбнулась — той самой пьяной, расслабленной улыбкой, которую Юн видел у неё, может, раз в жизни.

— Ой, Юночка... — протянула она, и голос её, обычно низкий с хрипотцой, сейчас звучал томно. — Ты пришёл. А я тут... думаю. Думаю, какой ты у меня красивый.

Юн замер. Он ожидал чего угодно: скандала, слёз, агрессии — но только не этого. Лира всегда держала дистанцию, всегда строила стену. А тут она смотрела на него так, будто он был единственным человеком на свете, и от этого взгляда у Юна внутри всё перевернулось.

— Ты пьяна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Дай сюда бутылку.

— Не дам! — Лира прижала виски к груди, как ребёнок любимую игрушку. — Это моё. Я его заслужила. Знаешь, сколько я сегодня думала? Думала про нас.

Юн тяжело вздохнул и присел рядом на корточки. Он знал, что нельзя спорить с пьяными, но он также знал, что Лира — человек с глубокими травмами, и если она сейчас начнёт вываливать всё наружу, он должен быть рядом.

— Про нас? — переспросил он осторожно, пытаясь увести разговор в безопасное русло. — Ну давай, расскажи. Только сначала отдай бутылку, а я пока пельмени пожарю. Ты же любишь мои пельмени?

— Твои пельмени — просто божество, — Лира икнула и вдруг резко подалась вперёд, оказавшись в опасной близости от его лица. От неё пахло виски и каким-то сладким парфюмом. — Но ты — ещё лучше.

Юн почувствовал, как уши начинают гореть. Лира никогда не говорила таких вещей. Никогда. Она всегда была колючей, отстранённой, а тут вдруг — комплименты, прикосновения, этот пьяный взгляд с поволокой. Он понял, что теряет контроль над ситуацией.

— Лира, — прошептал он, отодвигаясь на миллиметр. — Ты пьяна. Давай я уложу тебя спать, а?

— Не хочу спать, — капризно надула губы Лира, и это выглядело одновременно смешно и трогательно. — Хочу с тобой. Ты такой... тёплый. Как пельмень.

Юн не выдержал и фыркнул. Пельмень — это было самое нелепое сравнение, которое он слышал в своей жизни. Но он уже привык к странностям Лиры. Она могла быть серьёзной и мрачной, а потом выдать нечто абсолютно детское.

— Ладно, — сдался он. — Тогда сиди тут, а я пойду пельмени жарить. Но бутылку я забираю.

Он ловко выхватил виски из её рук — Лира даже не сопротивлялась, только обиженно надулась — и поставил на верхнюю полку, подальше. Затем включил плиту, достал сковороду и начал колдовать над пельменями. На самом деле он просто хотел занять руки, потому что сердце колотилось как бешеное.

— Ю-ю-юн, — раздался сзади протяжный голос. — Ты такой серьёзный. Как будто не рад меня видеть.

Юн обернулся и чуть не выронил лопатку. Лира стояла в дверном проёме кухни, опираясь плечом о косяк. Она расстегнула верхние пуговицы своей чёрной футболки, открывая ключицы и край тонкой майки. Волосы спадали на лицо, глаза блестели, а губы — пухлые, с пирсингом — растянулись в той самой опасной улыбке.

— Я очень рад, — выдавил Юн, стараясь смотреть только на сковороду. — Очень. Но, боже, Лира, приведи себя в порядок.

— А что не так? — она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Подошла к нему вплотную, положила ладонь на его плечо. Юн вздрогнул. — Ты знаешь, я ведь тебя... я ведь тебя люблю.

Юн замер. Сковорода зашипела, пельмени подгорали, но он не обращал внимания. Он повернул голову и встретился с ней взглядом. Она смотрела серьёзно, несмотря на алкоголь в крови. В её глазах читалась такая смесь страха и отчаяния, что Юн понял: она говорит правду. Или, по крайней мере, ту правду, которую она прятала за стенами.

— Лира, ты сейчас не в себе, — мягко сказал он, убирая её руку с плеча, но не отпуская её ладонь, сжимая в своей. — Завтра ты проснёшься и всё вспомнишь. И, возможно, пожалеешь.

— Не пожалею, — упрямо мотнула головой Лира, и её кудри хлестнули его по лицу. — Знаешь, почему я боюсь к тебе привыкнуть? Потому что я думаю, что ты уйдёшь. Все уходят. А я... я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы ты был тут. С пельменями. С этим дурацким пианино. С этой рыжей кошкой, которая меня ненавидит.

— Антуанетта тебя не ненавидит, она просто ревнует, — улыбнулся Юн. — И я никуда не уйду. Я уже говорил.

Лира молчала. Её глаза наполнились слезами, но она не плакала — она просто стояла, впитывая его слова. А потом, совершенно неожиданно, она подалась вперёд и поцеловала его. Пьяно, неуклюже, со вкусом виски, но так искренне, что у Юна потемнело в глазах.

Когда она отстранилась, её лицо было красным, а дыхание сбившимся.

— Ты пахнешь жареным тестом, — прошептала она.

— А ты — виски и отчаянием, — усмехнулся он. — Пельмени сгорели.

— К чёрту пельмени, — махнула она рукой и вдруг, покачнувшись, уткнулась носом ему в шею. — Поцелуй меня ещё.

Юн закатил глаза, но улыбнулся. Он обнял её, чувствуя, как она дрожит, как цепляется за него, будто за спасательный круг. Он поцеловал её в макушку, пахнущую шампунем и дымом.

— Иди сюда, — сказал он и, подхватив её на руки (она была высокой, но лёгкой), понёс в комнату. Уложил на диван, укрыл пледом. — Спи. Завтра поговорим.

— Ты останешься со мной? — спросила она сонно, уже закрывая глаза.

— Конечно.

Юн выключил свет, но сам не ушёл. Он сел на пол рядом с диваном, положив голову на край, где лежала её рука. Он слышал, как она дышит — ровно, спокойно. Антуанетта пришла, понюхала хозяйку и, одобрительно мурлыкнув, устроилась у её груди. Пельмень на подоконнике тихо ворковал.

— Ты правда меня любишь? — прошептала Лира, почти неразборчиво.

Юн накрыл её ладонь своей.

— Правда.

И когда она уже провалилась в сон, он тихо добавил:

— Даже когда ты пьяная и сгоревшие пельмени портишь.

На кухне чадила сковорода. Пахло гарью. И Юн понял, что это, наверное, и есть счастье.