You were my promise | KEONHO CORTIS

Тяжёлая дубовая дверь спальни закрылась с глухим, едва слышным щелчком, который в звенящей тишине пентхауса прозвучал как выстрел стартового пистолета. Последний рубеж был пройден. Вся её взрослая логика, общественные условности и тени адвокатов семьи Ан остались там, за порогом этого тёмного, изолированного от остального Сеула пространства.

Конхо не стал включать свет. Единственным источником освещения оставалось огромное панорамное окно от пола до потолка, за которым в густом предосеннем тумане утопали огни моста Банпо и далёкие силуэты небоскрёбов Каннама. Этот приглушённый, кинематографичный свет ложился на матовый паркет длинными косыми полосами, подчёркивая каждую деталь, каждое движение.

Он по-прежнему держал её на весу, прижимая её бёдра к своей узкой талии с той безумной, пугающей лёгкостью, которая всегда напоминала Боре о его превосходстве в силе. Его дыхание было тяжёлым, рваным, горячим паром обжигающим её шею.

— Конхо... — тихо, на самом выдохе прошептала Бора, чувствуя, как ткань её платья окончательно сползает с левого плеча, обнажая белую, подрагивающую от прохладного воздуха спальни кожу.

— Молчи, Бора-я. Пожалуйста, просто молчи, — его глубокий баритон вибрировал от такого колоссального, натянутого до предела напряжения, что казался почти незнакомым.

Юноша сделал два шага назад, увлекая её за собой, и они плавно опустились на край огромной кровати, застеленной тяжёлым шёлковым бельём графитового цвета. Бора оказалась полулежащей на подушках, а Конхо мгновенно навис сверху, блокируя её тело своими сильными бёдрами и упираясь ладонями по обе стороны от её лица.

В полумраке его расстёгнутая шёлковая рубашка слегка распахнулась, обнажая чёткие кубики пресса и мощные грудные мышцы, которые тяжело вздымались в такт его дыханию.

Он смотрел на неё сверху вниз несколько долгих секунд, словно всё ещё не верил, что цифры на часах действительно сменились, и этот безумный, изматывающий двухмесячный марафон официально завершён. Его антрацитовые глаза были абсолютно чёрными — зрачки расширились настолько, что полностью поглотили радужку, оставляя лишь этот дикий, голодный огонь абсолютного собственника.

— Два месяца, — тихо, с глухой хрипотцой произнес он, и его пальцы медленно, почти благоговейно скользнули по её лицу, убирая шёлковые пряди волос с её лба. — Два месяца я засыпал в соседней комнате, зная, что ты спишь здесь в моей футболке. Каждую пятницу я считал минуты до семи вечера. Я выучил наизусть каждый твой вздох, каждый шаг по этой квартире. Ты думала, я железный, Ким Бора?

— Я знала, чего тебе это стоило, — Бора подняла руки, её тонкие пальцы коснулись его горячих скул, ощущая, как сильно сжаты его челюсти. В её ясных глазах больше не было страха. Была лишь та самая глубокая, созревшая нежность женщины, которая полностью доверяет мужчине перед собой. — Но теперь время принадлежит нам. Больше никто не стоит между нами, Конхо.

Эта фраза стала последней каплей. Конхо низко, гортанно выдохнул и снова накрыл её губы в поцелуе, но в нём больше не было той сдерживаемой, аккуратной нежности, с которой он целовал её в машине или на кухонном острове. Это было чистое, концентрированное обладание. Он целовал её властно, глубоко, заставляя её открывать рот навстречу его настойчивому языку, подчиняя её ритм своему собственному. Бора тихо застонала, чувствуя, как её ладони скользят по его шее, впиваясь ногтями в сильные плечи, утягивая его за собой в этот сладкий, удушающий омут.

Его руки действовали уверенно и чётко. Одним плавным, но мощным движением он окончательно снял с неё лёгкое изумрудное платье, оставляя её в одном лишь кружевном белье. Конхо на секунду отстранился, его блуждающий, потемневший взгляд прошёлся по её хрупкой фигуре, задерживаясь на тонкой талии и округлых бёдрах. На его лице снова промелькнула та самая тёмная, сытая усмешка, от которой у неё закружилась голова.

— Моя, — глухо выдохнул он, и его поцелуи снова спустились ниже, обжигая шею, ключицы и задерживаясь на нежной ложбинке между грудей.

Бора судорожно выгнулась, её пальцы запутались в его жёстких чёрных волосах. Каждое прикосновение его горячих губ и больших, шершавых ладоней оставляло на её коже невидимые, но пылающие клейма. Это было почти болезненно красиво — чувствовать эту дикую, первобытную страсть парня, который ради этого момента сломал вековые устои своей семьи и переписал под себя правила многомиллиардного конгломерата.

В этой его абсолютной, граничащей с безумием одержимости была такая мощная романтика, перед которой её взрослая защита была бессильна.

Конхо сбросил с себя шёлковую рубашку, и его обнажённая, рельефная грудь прижалась к её груди, заставляя её физически ощутить всю мощь его молодого, натренированного тела. Он не торопился, несмотря на тот голод, который сжигал его изнутри все эти годы. Он растягивал каждую секунду, наслаждаясь её ответными вздохами, её робкими, но отчаянными ласками, её пальцами, которые исследовали линии его спины.

Когда туман за окном стал ещё плотнее, полностью отрезая пентхаус от внешнего мира, их личный шторм достиг своего апогея. Это не было просто физической близостью двух влюблённых людей — это было окончательное закрепление их союза, их личная клятва, которую они принесли друг другу без свидетелей, прессы и священников.

Под утро, когда первые бледные лучи сеульского солнца начали с трудом пробиваться сквозь плотную пелену тумана, в спальне воцарилась глубокая, умиротворённая тишина.

Бора лежала на груди Конхо, укрытая до самых плеч тяжёлым графитовым одеялом. Её дыхание было спокойным и размеренным. Шелковистые пряди её волос разметались по его плечу, а одна её рука легла на его крепкий плоский живот. На её шее и ключицах по-прежнему алели те самые горячие следы его недавней страсти, но на её лице застыла мягкая, бесконечно счастливая улыбка.

Конхо не спал. Он лежал, откинув одну руку за голову, а второй медленно, едва уловимыми движениями поглаживал Бору по обнажённой спине, бережно очерчивая линию её позвоночника. В его тёмных глазах больше не было того дикого, голодного напряжения. Там царило глубокое, сытое и абсолютно спокойное торжество лидера, который забрал свою главную награду.
Он повернул голову и коротко, нежно поцеловал её в макушку, чувствуя, как она во сне ещё ближе прижимается к его горячему телу.

— Теперь всё изменится, Бора-я, — тихо, едва слышным шёпотом произнес восемнадцатилетний наследник империи, глядя на рассвет за окном. — Теперь мы начнём нашу настоящую игру.