You were my promise | KEONHO CORTIS

Машина плавно покидала загородное поместье семьи Ан. За тонированными стёклами внедорожника снова замелькали сосновые перелески пригорода, сменяясь привычными контурами скоростной трассы, ведущей обратно в бурлящее сердце Сеула. В салоне стояла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием шин об идеальный асфальт и тихим, размеренным тиканьем платиновых часов на запястье Конхо.

Бора откинулась на кожаное сиденье, чувствуя, как её тело медленно покидает то колоссальное, парализующее напряжение, которое сковывало её в гостиной председателя Ана. Она повернула голову к окну, провожая взглядом размытые полосы дорожных указателей. Внутри неё до сих пор эхом отзывались слова его отца:
«Ты не женишься на ней».

Это было трезво. Это было законно. И это возвращало их штормовую, балансирующую на грани историю в те самые рамки, внутри которых Бора могла дышать без постоянного страха перед общественным судом.

Конхо сидел рядом, закинув ногу на ногу. Его правая рука, освобождённая от руля — сегодня за рулём снова был молчаливый господин Ким, — по-прежнему крепко сжимала её ладонь. Его пальцы были напряжены, а костяшки слегка побелели.

Юноша смотрел прямо перед собой, и на его идеальном, словно высеченном из мрамора лице застыло то самое холодное, хищное выражение, которое Бора видела у него во время самых тяжёлых совещаний в офисе.
Он не был сломлен решением отца. Он лишь просчитывал свой следующий ход.

— Ты злишься? — тихо спросила Бора. Её мягкий голос прозвучал в салоне как лёгкий всплеск воды, мгновенно разрушая его ледяную сосредоточенность.

Конхо медленно повернул голову. Его тёмные, антрацитовые глаза на секунду сузились, а затем в них привычно вспыхнула та самая концентрированная, тяжёлая нежность, которую он никогда не показывал миру. Он ослабил хватку на её ладони, но лишь для того, чтобы перевернуть её руку вверх тыльной стороной и медленно, чувственно провести большим пальцем по её запястью, прямо там, где под тонкой кожей мерно бился её пульс.

— Злюсь? — его бархатный баритон прозвучал непривычно низко, с лёгкой хрипотцой. — Нет, Бора-я. Я не злюсь. Мой отец сыграл именно так, как я предсказывал. Он выставил юридический щит, потому что боится. Боится, что я прямо сейчас заберу японский сектор и поставлю совет директоров перед фактом своего абсолютного доминирования. Он защищает свою империю.

— И он имеет на это право, Конхо, — Бора слегка повернулась к нему, её свободная рука легла на его колено, обтянутое дорогой тканью брюк. — Посмотри на меня.
Юноша послушно наклонился к ней, сокращая расстояние между их лицами. От него пахло сандалом, свежим морозным утром и той едва уловимой властной уверенностью, которая всегда заставляла её сердце пропускать удары.

— Твой отец дал нам то, чего у нас не было все эти шесть лет, — тихо, но твёрдо продолжила она, глядя прямо в его потемневшие зрачки.
— Он дал нам легальное затишье. Твоя мать больше не пришлёт адвокатов в мой офис. Они признали мою силу. Они знают, что я не уйду. И они знают, что ты не отступишь. Тебе не нужно торопить время, Конхо. Тебе семнадцать. У тебя впереди вся жизнь, чтобы забрать эту компанию. Зачем тебе кольца прямо сейчас?

Конхо замер, впитывая каждое её слово. Его челюсть упрямо сжалась, а пальцы на её запястье скользнули чуть выше, очерчивая контуры её рукава изумрудного костюма. На его губах появилась та самая лёгкая, тёмная и невероятно сытая усмешка, от которой у Боры сладко заныло в груди.

— Тебе легко говорить об этом, Ким Бора, — негромко прошептал он, и его дыхание коснулось её губ. — Это не ты сходила с ума в Лондоне каждую ночь, думая о том, к кому ты возвращаешься домой в Сеуле. Это не ты считала дни до того момента, когда сможешь законно запереть дверь своего кабинета и сорвать эту дурацкую шпильку из твоих волос. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне официально. Чтобы ни один ублюдок в твоей аналитической фирме, включая твоего директора Пака, не смел даже смотреть в твою сторону.

— Я и так принадлежу тебе, глупый мальчик, — выдохнула Бора, окончательно сдаваясь под натиском его собственнической страсти. Она подалась вперёд, и её губы едва уловимым, дразнящим движением коснулись угла его рта. — Разве то, что я сейчас еду с тобой обратно в твой пентхаус, вместо своей квартиры, не доказывает это?

Конхо прерывисто вздохнул. Это мимолётное прикосновение подействовало на него как детонатор. Его рука мгновенно скользнула ей за затылок, пальцы безжалостно смяли идеальный пучок её волос, выбивая несколько шёлковых прядей, и он притянул её к себе в глубоком, голодном поцелуе.

Шофёр господин Ким даже не шелохнулся за рулём, его взгляд был прикован исключительно к дороге, а плотная звукоизолированная перегородка салона надёжно скрывала их личный мир от внешнего пространства. Конхо целовал её властно, забирая её тихий стон прямо из губ, его язык настойчиво изучал её рот, требуя той самой безоговорочной капитуляции, которую она так легко подписала в его мыслях. Бора ответила ему, её ладони скользнули под его пиджак, ощущая горячее, сильное тело сквозь тонкую ткань рубашки. Внутри неё снова разгорался тот самый сладкий, удушающий пожар slow-burn темпа, к которому её приучил этот юный хищник за последнюю неделю.

Когда внедорожник плавно въехал в знакомый подземный паркинг комплекса в Ханнам-доне, солнце уже миновало зенит, окрашивая бетонные стены парковки в глубокие, кинематографичные тени.
Они поднялись в пентхаус в абсолютном молчании, но это не была холодная тишина отчуждения. Это было то самое густое, заряженное электричеством молчание двух людей, которые точно знают, что произойдёт, едва закроются двери лифта.

Конхо шагнул на тёмный паркет гостиной, сорвал с себя пиджак и бросил его прямо на пол, даже не взглянув, куда тот упал. Он повернулся к Боре, которая как раз снимала туфли у входа. В его глазах горел тот самый опасный, взрослый огонь, перед которым её взрослая логика была абсолютно бессильна.

— Больше никаких разговоров о моём
возрасте, Бора-я, — его баритон вибрировал от глухого напряжения, когда он в два шага сократил расстояние между ними, вжимая её спиной в закрытую дверь лифта. Его руки упёрлись в матовое дерево по обе стороны от её головы, полностью блокируя её в пространстве. — Мой отец установил границы для внешнего мира. Но здесь, за этим стеклянным занавесом... правила устанавливаю я.

Бора тяжело дышала, глядя в его безупречное, хищное лицо. Её строгий изумрудный жакет был слегка помят после поцелуев в машине, а волосы мягкими волнами рассыпались по плечам. Она подняла руки и медленно, сознательно расстегнула верхнюю пуговицу своей блузки, не сводя с него своих ясных, потемневших от желания глаз.

— Я знаю, молодой господин Ан, — тихо, с вызовом прошептала она. — Показывай свои правила.

Конхо низко зарычал, и его губы снова накрыли её губы, но на этот раз в этом поцелуе не было и капли утренней сдержанности. Это была чистая, первобытная страсть, выношенная годами разлуки и сдерживаемая условностями их сложного статуса. Он подхватил её под бёдра, легко поднимая её хрупкое тело, и Бора послушно обвила его талию ногами, полностью отдаваясь во власть своего преданного и опасного собственника.