глава 10
Зима уходила неохотно, оставляя после себя грязные сугробы на обочинах дорог и серую, унылую сырость. На вилле семьи Ан воцарилась тишина. Это была не та привычная, уютная тишина, которая бывала, когда Конхо засыпал, а та удушающая, мёртвая пустота, от которой хочется включить все телевизоры в доме сразу, просто чтобы заглушить гул собственных мыслей.
Для одиннадцатилетнего Ан Конхо первые недели без Боры превратились в странный, затянувшийся кошмар.
Каждый день после школы он по привычке открывал входную дверь и замирал в прихожей, неосознанно прислушиваясь. Ему казалось, что вот сейчас из глубины коридора донесётся её мягкий, весёлый голос: «О, наш шпион вернулся! Мой руки и садись ужинать». Но вместо этого его встречал лишь холодный свет дизайнерских светильников и идеальный порядок, наведённый приходящей горничной. Горничная была безликой, вежливой женщиной средних лет. Она молча кланялась, оставляла контейнеры с едой в холодильнике и уходила. Она не спрашивала, как прошли уроки. Ей было плевать, почему у него плохой аппетит.
Новая няня? Родители заикнулись об этом в один из своих редких телефонных звонков. Конхо тогда устроил такую ледяную, взрослую истерику — без криков, но с таким уничтожающим, тяжёлым взглядом, — что отец поспешно пошёл на попятную, решив, что одиннадцатилетний сын уже достаточно взрослый, чтобы оставаться дома одному.
Конхо сидел в своей комнате, уставившись на письменный стол. На краю стола, рядом с подставкой для ручек, лежала маленькая деталь — игрушечный семафор от той самой железной дороги, которую они с Борой собирали на его шестилетие. Он не убрал его в коробку. Это был его личный, тайный якорь.
Мальчик подошёл к окну, засунув руки в карманы худи. Он поймал своё отражение в стекле. За эти пару месяцев он словно ещё немного повзрослел лицом. Детская мягкость окончательно стиралась, уступая место резким, породистым линиям.
— Ты обещала, что не забудешь, — тихо прошептал он в пустоту комнаты, и его дыхание оставило на стекле маленький след из пара.
Конхо не пытался звонить ей. Хотя у него был её номер. Он часами мог открывать их старый чат в мессенджере, смотреть на её аватарку — Бора на фоне весенних вишен, улыбающаяся и настоящая, — но так и не написал ни единого слова. Его гордость, смешанная с глубоким пониманием ситуации, удерживала его от этого. Он знал: если он начнёт писать и жаловаться, он снова покажется ей маленьким, беспомощным ребёнком, который капризничает из-за ухода няни. А Конхо больше не хотел быть для неё ребёнком. Он хотел стать тем, кого она будет воспринимать всерьёз.
«Я должен измениться, — думал он, сжимая кулаки до белизны в костяшках. — Я должен стать настолько сильным и успешным, чтобы мир взрослых сам открыл передо мной двери».
⸻
Эта ментальная трансформация не осталась незамеченной в школе. Избирательный и гордый мальчик, который и раньше держался особняком, теперь окончательно отгородился от сверстников невидимой стеной.
Началась средняя школа. Новые предметы, новые учителя, другие требования. Одноклассники Конхо вовсю переживали пубертатный период: шумели на переменах, сбегали с уроков, хвастались новыми гаджетами и первыми симпатиями. Конхо смотрел на них как на глупых младенцев. Их детские проблемы казались ему настолько ничтожными, что он даже не утруждал себя тем, чтобы вступать с кем-то в разговоры.
— Ан Конхо опять строит из себя принца, — шептались девчонки за задними партами, разглядывая его профиль. Он сидел у окна, идеально прямой, сосредоточенный только на учебнике. — Подумаешь, отличник. Высокомерный сухарь.
Конхо слышал эти шепотки, но они его не трогали. Ему было абсолютно всё равно, что о нём думают чужие люди. В его голове была чёткая, математически выверенная цель. Каждая высшая оценка, каждая победа на математической олимпиаде, каждая грамота по плаванию — всё это были кирпичики, из которых он строил свой будущий фундамент. Он занимался до полного изнеможения. Если Бора училась до полуночи, то он решил, что будет учиться ещё дольше.
В бассейне он тренировался так, что тренер лишь удивлённо качал головой:
— Конхо, сбавь обороты! Ты не на Олимпийских играх, тебе всего одиннадцать!
— Мне нужно лучшее время, тренер, — коротко бросал мальчик, поправляя плавательные очки, и снова нырял в холодную воду, заставляя свои мышцы гореть от напряжения.
Через физическую боль он глушил ту глухую, ноющую тоску, которая просыпалась в нём каждый раз, когда наступало пять часов вечера — то самое время, когда Бора обычно приходила к нему.
⸻
Тем временем у Ким Боры жизнь закрутилась в совершенно другом ритме.
Университетские коридоры, бесконечные сессии, новые знакомства и, самое главное, стажировка в маркетинговом агентстве, куда её устроила мать. Бора крутилась как белка в колесе. В её жизни появилось огромное количество новых обязанностей. Она училась носить строгие костюмы, делать презентации для инвесторов и улыбаться нужным людям. Она действительно становилась частью того самого «мира взрослых», о котором так часто говорила Конхо.
Но, несмотря на этот сумасшедший темп, Бора не могла избавиться от странного чувства фантомной пустоты.
Иногда, сидя на лекции по экономике или перебирая документы в офисе, она ловила себя на том, что смотрит на часы. Пять вечера. Внутри неё по старой привычке срабатывал внутренний будильник: нужно бежать, Конхо скоро вернётся со школы. И только спустя секунду до неё доходило — бежать никуда не надо. Больше нет той уютной виллы, нет капризного мальчишки с непослушным чёрным вихором.
В один из дождливых весенних дней Бора сидела в студенческом кафе вместе с Минхёком — тем самым старостой группы. Они пили кофе и обсуждали совместный проект.
— Бора, ты какая-то рассеянная в последнее время, — заметил Минхёк, откладывая планшет и внимательно глядя на девушку. — Всё в порядке? Ты до сих пор переживаешь из-за того, что ушла с той подработки?
Бора слабо улыбнулась, размешивая сахар в чашке.
— Да нет, всё нормально. Просто... привычка, наверное. Шесть лет — это большой срок. Я привыкла заботиться о нём. Постоянно думаю, как он там. Сделал ли уроки, не подрался ли снова.
— Слушай, ему уже одиннадцать, — усмехнулся Минхёк, откидываясь на спинку стула. — Дети в этом возрасте быстро забывают тех, кто уходит. У него сейчас новые друзья, приставки, школа. Поверь, он уже и думать забыл о своей няне. Дети эгоистичны по своей природе.
Бора посмотрела в окно, на капли дождя, стекающие по стеклу. Слова Минхёка звучали логично и правильно со взрослой точки зрения. Действительно, дети быстро адаптируются. Конхо наверняка увлёкся чем-то новым, его жизнь идёт своим чередом. Это естественный процесс взросления.
Но внутри неё что-то упорно протестовало против этой логики. Она вспоминала тот их последний вечер в прихожей. Вспоминала его тёмные, горящие недетской решимостью глаза и его тихий, вибрирующий от скрытой силы голос: «Я найду тебя. Обязательно». Эти слова не были похожи на лепет эгоистичного ребёнка, который забудет всё через неделю. В них была пугающая, абсолютная зрелость.
— Возможно, ты прав, — тихо ответила Бора, делая глоток остывшего кофе. Но на душе почему-то стало ещё холоднее.
Она достала телефон, открыла список контактов и долго смотрела на имя «Ан Конхо». Её палец завис над кнопкой вызова. Ей безумно хотелось просто услышать его голос, узнать, как у него дела. Но она вовремя остановила себя.
«Не нужно, Бора, — мысленно приказала она себе. — Ты больше не его няня. Не растягивай эту привязанность, ему так будет только сложнее перевернуть страницу. Пусть растёт дальше». Она закрыла приложение и убрала телефон в сумку.
Она и представить себе не могла, что в этот самый момент, на другом конце Сеула, одиннадцатилетний Ан Конхо стоял посреди своей комнаты, держа в руках заработанную сегодня золотую медаль за школьные соревнования по плаванию. Он не радовался победе. Он смотрел на неё холодным, расчётливым взглядом.
Для него эта медаль была не наградой. Это был очередной шаг. Ещё один шаг вперёд, приближающий его к тому дню, когда он сможет стереть эту проклятую разницу в возрасте и явиться к ней не как маленький подопечный, а как равный. Человек, который больше ни у кого не спросит разрешения, чтобы быть рядом с Ким Борой.