Симметрия

После того утра что-то изменилось.

Мы не говорили об этом — ни о шраме, ни о её дрожащих руках, ни о том, почему она смотрела на меня так, будто увидела привидение. Просто... на следующий день я снова поднялась на крышу. Не потому, что хотела быть одна. Потому что знала — она там будет.

И она была.

Сидела на привычном месте, курила, смотрела на закат. Когда я подошла, подвинулась, освобождая место рядом. Не молча, как в первый раз — кивнула коротко: «Пришла?» — «Пришла». — «Садись».

Я села. Мы снова молчали. Но это молчание уже не резало кожу — оно было тёплым, как плед, в который заворачиваешься холодным вечером.

Так началось.

Каждый вечер я поднималась на крышу. Иногда она уже ждала. Иногда приходила позже — я слышала её шаги на лестнице и почему-то улыбалась в темноту. Мы сидели рядом, смотрели, как город зажигает огни, как небо темнеет от розового до чернильного. Говорили. Не всё подряд — нет. Но то, что важно.

Она первая начала про татуировки.

— Хочешь узнать? — спросила однажды, закатывая рукав толстовки. — Про это.

Я кивнула.

Адель протянула левую руку. Тусклый свет от уличных фонарей падал на её предплечье, и я впервые рассмотрела как следует — не просто линии, а целую карту боли. Красные и черные линии. Они оплетали всю руку от запястья до локтя, а дальше, наверное, и выше, скрытые тканью. Некоторые яркие, почти алые. Другие бледные, как старые шрамы.

— Это не просто татуировки. Каждая линия закрывает... ну, назовём это «старую боль». — Она провела пальцем по самой длинной, от запястья к локтю. — Эту я сделала, когда мне было двенадцать. В первый раз, когда почувствовала, что больше не могу.

— Что случилось? — спросила я шёпотом.

— Не важно — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Важно, что я больше не хочу на это смотреть. Поэтому я превратила боль в узор. Чтобы не забыть, но и не страдать каждый день. Каждая моя татуировка — это что-то, что я закрасила. Сделала красивым то, что было уродливым.

Я смотрела на её руку. Красные линии тянулись, переплетались, иногда прерывались, потом начинали снова. Как карта. Как дневник.

— А эти? — спросила я, показывая на несколько коротких, похожих на царапины.

— Это мелочи — Адель пожала плечом. — Тоже боль, но не такая глубокая. У меня есть ещё. Не только на руке. Но тебе я покажу как-нибудь потом. Если захочешь.

— Хочу — ответила я. И правда хотела.

Она не уточняла, что именно случилось. Я не спрашивала. Но я видела — каждое слово даётся ей с трудом. Как будто она открывает дверь, за которой темнота, и заглядывает туда на секунду — чтобы сразу захлопнуть.

Потом наступила моя очередь.

— Расскажи про себя— сказала Адель однажды. Не приказ, не просьба. Просто сказала.

Я замолчала. Ветер трепал волосы, внизу шумел город. Я смотрела на свои колени и думала — сколько можно врать, что всё нормально? Сколько можно прятать?

— Детство у меня было так себе — начала я. — Не хочу вдаваться в подробности. Просто... дома били. В школе травили. Одна девочка особенно. Я даже имени её не знаю. Она перевелась в шестом классе и превратила мою жизнь в ад.

Адель замерла.

Я не смотрела на неё — смотрела вниз, на крыши домов, на редкие прохожие фигурки.

— Она цеплялась ко всему. К одежде, к весу, к тому, как я говорю. — Мой голос дрогнул. — Я тогда была маленькая, слабая. Не могла дать сдачи. А потом она исчезла так же внезапно, как появилась. И я осталась со всем этим дерьмом одна.

Тишина.

Я подняла глаза. Адель смотрела не на меня — куда-то в сторону, в темноту. Её пальцы сжимали край крыши так, что побелели костяшки. Красные линии на её руке в тусклом свете казались почти чёрными.

— Это всё — сказала я. — Не спрашивай больше. Не сейчас.

— Не буду — ответила она хрипло. — Никогда не буду спрашивать, если ты не захочешь.

Я кивнула. Мы снова замолчали.

Но я заметила — её руки дрожали. Так же, как тогда, когда она увидела шрам.

Она слушала так, будто ей правда было важно. Не делала вид, не кивала для приличия. Просто впитывала каждое слово, будто запоминала. Или... будто проверяла что-то.

Странно. Но я отогнала эту мысль.

———

Через несколько вечеров Адель достала наушники.

— Слушай — сказала она, протягивая один. — Это моё. Нравится?

Я вставила наушник в ухо. Играло что-то мрачное, но красивое — гитара, низкий голос. Адель смотрела вперёд, и её губы чуть шевелились — она подпевала.

Мы сидели плечо к плечу, один провод на двоих. Тишина вокруг и музыка внутри. Я чувствовала тепло её руки через ткань толстовки, слышала её дыхание. Красные линии на её левой руке виднелись из-под рукава — я невольно смотрела на них, пытаясь представить, какую боль они скрывают.

В какой-то момент я закрыла глаза. Усталость навалилась вдруг вся сразу. Голова стала тяжёлой, веки слипались. Я пыталась бороться, но тело не слушалось.

Моя голова медленно склонилась в сторону и легла на её плечо.

Я замерла, ожидая, что она отодвинется или скажет что-нибудь колкое. Но Адель не шелохнулась. Только её дыхание стало чуть глубже.

— Спи — услышала я шёпот над ухом.

Я провалилась в сон. Не глубокий, не тот, который бывает ночью, а лёгкий, почти прозрачный — как дрёма. Я чувствовала её плечо, её запах, слышала музыку, которая теперь играла где-то далеко.

Сквозь сон я ощутила, как её рука осторожно обвила мою талию, чтобы я не сползла. Как пальцы поправили прядь волос, упавшую на лицо. Как она тихо, очень тихо выдохнула что-то, что я не разобрала.

Я не знаю, сколько я так проспала — минуту, час, вечность. Но когда открыла глаза, небо уже стало светлеть. Адель всё ещё сидела рядом. Не спала. Смотрела на горизонт.

— Ты всю ночь не спала? — спросила я севшим голосом.

— Спала — соврала она. — Немного.

Я не поверила. Её глаза были красными, под ними залегли тени. Но она улыбнулась — той самой неловкой, тёплой улыбкой.

— Ты храпишь — сказала она.

— Неправда.

— Правда. Но мило.

Я ударила её по плечу. Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно. И в этом смехе не было ни капли той холодной насмешки из первого дня.

Мы встали, отряхнулись. Адель свернула наушники, убрала в карман.

— Завтра придёшь? — спросила она, глядя куда-то в сторону.

— Приду — ответила я.

Она кивнула и пошла к лестнице. На полпути остановилась.

— Лен.

— М?

— То, что ты рассказала... про девочку, которая тебя травила. — Её голос дрогнул. — Ты правда не знаешь, как её звали?

— Правда — удивилась я вопросу. — А что?

Адель помолчала. Очень долго. Мне показалось, она хочет что-то сказать — но не решается.

— Ничего. Просто... любопытно.

И скрылась в люке.

Я осталась стоять на крыше одна. В голове крутилось что-то неясное, тревожное. Почему её так заинтересовало имя? Почему её руки дрожали, когда я говорила о травле?

Я посмотрела на свои руки, потом на люк, в котором она исчезла.

— Завтра — сказала я себе. — Завтра спрошу.

Но я не спросила. Потому что боялась.

Пока что — просто это.

Просто мы.

Просто крыша, наушники и её рука, которая держит меня, когда я сплю.

—————————————————————————

Еще посидим друзи, еще посидим.
Всех обнимаю!! Звездочки и коменты ;)