Точка возврата
– Четыре года… Четыре года эта женщина работала у меня. Пила со мной кофе и советовала, как вести бизнес. А она... она убила твоих родителей. – Вероника отпускает мою руку и опускается в кресло, видно, что ноги ее не держат, после поднимает на меня глаза. – Как ты узнала? Левченко рассказал? Ты поэтому летала в Мельбурн?
Когда Вероника села в кресло, я огляделась и нашла неподалеку графин с водой и стаканы, налила воды и села перед Никой на корточки. После протянула стакан с водой.
– Да, все верно, Левченко обо всем признался. Ты бы знала как я бежала обратно к тебе сюда, чтоб Кира ничего не сделала. А с Левченко, ты правда хочешь разорвать контракт?
Вероника берет стакан обеими руками, но не пьет, она просто держит его, глядя на воду так, будто ищет в ней ответы.
– Ты бежала обратно, чтобы спасти меня от Киры? Марин, я тут сидела и обсуждала пункты контракта с убийцей твоих родителей, а ты летела через полстраны, чтобы меня защитить... А что касается Левченко... я не знаю. Он пять лет покрывал Киру. Да, он не нажимал на курок, но он знал и молчал. С другой стороны, он дал тебе сережку. И отправил тебя сюда, понимая, что ты сдашь Киру полиции. Может, он не такой уж монстр. Может, он просто... запутавшийся человек. А что ты скажешь? Ты говорила с ним дольше, чем я. Ты ему веришь?
– Ник, дело и решение за тобой.
Вероника впервые за долгое время услышала это сокращение.
– Сто лет меня так никто не называл. Точнее с нашей последней ночи на набережной. – Она берет мою руку в свою, осторожно, будто не верит, что имеет право. – Если решение за мной, то я разорву контракт с Левченко. Но не из мести, а потому что не могу вести бизнес с человеком, который пять лет скрывал правду о смерти твоих родителей. Даже если он „не нажимал“, даже если помог, бизнес это одно. А мы с тобой другое и я выбираю нас.
– Хорошо, решение за тобой. – Я встала и направилась к выходу из переговорной, – Мне пора, надо полиции сережку и документы передать, плюс мои дела в Сиднее закончены и мне пора возвращаться домой.
– Подожди пожалуйста. – Вероника вскакивает с кресла и в два шага догоняет меня у двери, но не хватает за руку, – Ты сказала, что дела в Сиднее закончены. Но... я здесь. И я не хочу, чтобы ты улетала. Не после всего, что мы пережили за эти три дня. – Она замолкает и добавляет тише: – Я понимаю, что не имею права просить. Но я прошу, останься хотя бы еще на день. Дай нам шанс.
– Что ты имеешь ввиду? Шанс на что?
Вероника смотрит мне прямо в глаза, без привычной брони, без делового тона, просто как женщина, которая пять лет ждала этого момента.
– Шанс на нас. На то, чтобы попробовать снова. Я знаю, что накосячила. Знаю, что пять лет это пропасть. Но эти три дня показали мне, что я все еще люблю тебя. И ты... ты ведь тоже? Иначе зачем бы ты бежала спасать меня от Киры? Зачем бы носила кольцо? Зачем бы заказывала чай и пирожные и оставляла меня в своем номере? Я не прошу прощения. Я прошу шанс. Если не получится, значит не судьба. Но если получится... Марин, давай попробуем. У нас есть ты, я и целая жизнь впереди.
– Знаешь... Я пару месяцев назад задумалась, зачем я вообще ношу это кольцо, я долго думала и никак не могла найти ответа на этот вопрос. На самом деле все оказалось совсем просто и ответ пришел буквально сегодня пару часов назад. – сказала я и подошла чуть ближе, – Я не разлюбила тебя, я все так же люблю тебя и вспоминаю наши дни вместе, мне бы хотелось, чтоб все вернулось как было. Но ты сама понимаешь, у меня там работа, а у тебя здесь.
Вероника слушает меня не перебивая, а в ее глазах целая буря эмоций: надежда, страх, радость и что-то еще, очень похожее на слезы, которые она изо всех сил сдерживает.
– Ты не разлюбила, – повторяет она, и голос ее дрожит. – Ты все еще любишь меня. Это... это лучшее, что я слышала за пять лет. Послушай, я знаю, у тебя работа, а у меня здесь бизнес. Но я не предлагаю тебе бросить все и переехать в Сидней, я предлагаю попробовать. Расстояние это не приговор, у меня есть самолет и я могу прилетать. У тебя есть онлайн-школа, ты можешь работать откуда угодно. Мы можем делить время между Лондоном и Сиднеем.
– Ник, а почему бы тебе не открыть, ну или не переехать в Лондон? У меня пару этажей свободны, вроде бы 2 я могу выделить.
– Ты предлагаешь мне переехать в Лондон? Открыть филиал в твоем здании? – Вероника моргает. Раз, другой, переваривая услышанное. Затем на ее лице медленно расплывается улыбка, та самая, которую я помню с той ночи на набережной. Она качает головой и тихо смеется. – Марин, ты правда этого хочешь? Не из жалости, не из чувства вины, а потому что... мы?
– Если хочешь, могу устроить. Но вот что мне делать с Сережей...
– Сережа... это сложно. – Вероника возвращается к столу и садится на край, скрестив руки на груди. – Он был с Левченко в ту ночь. Он скрывал от тебя правду пять лет. Но он же и помог нам, его информация вывела на Киру, его люди страховали нас в „Quay“. Он признался, когда ты надавила. Я не буду советовать тебе, что с ним делать. Это твой помощник, твой друг, твой... почти семья.
– Сейчас решим все. – сказала Марина и села в кресло за стол, позвонила Сереже и включила громкую связь.
Гудки. Один, второй, третий. На четвертом, вдруг щелчок соединения, и в динамике раздается взволнованный голос Сережи:
– Марина Викторовна? Я думал, вы больше никогда не захотите со мной говорить. – Слышно, как он судорожно выдыхает. – Я все знаю, мне доложили что Кира арестована, Левченко дал показания, вы были у Вероники. Я... я не знаю, что сказать. Кроме того, что я трус. И я виноват. И если вы позвонили, чтобы сказать, что я уволен, то я приму это.
– Ну во-первых привет. Во-вторых, не тараторь.
Сережа замолкает на полуслове. Слышно, как он делает глубокий вдох.
– Привет, Марина Викторовна. Простите, я просто думал, что вы больше никогда не позвоните. И я не знаю, радоваться мне или готовиться к худшему. – Он замолкает и уже спокойнее добавляет: – Я слушаю, что вы хотите мне сказать?
– Сколько этажей у нас свободны в офисе? – спросила я у Сережи, покачивая ногой.
Сережа явно не ожидал такого вопроса. В трубке слышно, как он озадаченно замолкает, потом откашливается.
– Э... свободные этажи… – Он берет паузу, видимо, сверяется с документами. – У нас свободны четвертый и пятый этажи. Шестой частично занят под склад, но его можно освободить. А... зачем вы спрашиваете?
– Сейчас, Сереж, пару минут. – Я взглянула на Веронику, – ну что, что скажешь?
– Четвертый и пятый этажи, отлично. Значит я открываю филиал в Лондоне? – Посмотрела Вероника на меня, а она в эту секунду всего лишь усмехнулась.
– Вероника в Лондоне…? В нашем здании…? Марина Викторовна, вы... вы серьезно?
– Ага, серьезно. Значит смотри, – я сняла телефон с громкой связи и продолжила говорить, – У тебя неделя, чтоб привести этажи в порядок, ну так, хоть немного. Шестой этаж не трогай, пусть останется таким какой он есть.
Сережа на том конце шумно выдыхает, кажется, он до сих пор не верит, что разговор принял такой оборот.
– Принято, Марина Викторовна. Четвертый и пятый этажи. Убрать, проветрить, подготовить к въезду. Шестой не трогаю. Сделаю за неделю. И... можно я скажу кое-что? – Он замолкает, подбирая слова. – Спасибо вам. За то, что дали мне шанс.
Я смотрела на экран телефона и слышала, как он дышит. Трус. Предатель. Но он же спас меня от Левченко. Он любит своих дочерей. Я не могла отнять у них отца.
– Считай, это вот тебе и шанс, при встрече скажешь спасибо Веронике, все, до связи. Если что звони пиши.
– Обязательно скажу. И Веронике, и вам. До связи, Марина Викторовна.
Сережа отключается, и в переговорной снова воцаряется тишина, но теперь она не напряженная, а почти уютная. Вероника подходит ко мне и кладет руку на плечо.
– Четвертый и пятый этажи. В твоем здании. Ты хоть понимаешь, что только что сделала? Ты не просто дала шанс Сереже. Ты дала шанс нам. По-настоящему. – Вдруг она наклоняется и целует меня в висок, легко и почти невесомо. – Я люблю тебя, Марин.
– А я все-таки люблю тебя, Ник, – Призналась я, поцеловав ладошку Ники.
Она же замирает, услышав эти слова. Затем медленно опускается передо мной на корточки так, что ваши лица оказываются на одном уровне и берет мои руки в свои.
– пять лет… пять лет я мечтала услышать это снова. И боялась, что никогда не услышу. – Она подносит мою ладонь к губам и целует нежно, почти благоговейно. – Я обещаю тебе, Марин. Больше никаких тайн, никаких недомолвок, никаких „я сама“. Только мы, как тогда – только лучше.
– Надо полиции отдать сережку и перекинуть все улики. – сообщила я, вспомнив о сережке в рюкзаке, – Ты со мной?
Вероника поднимается и подает мне руку.
– С тобой, до конца. Полиция, улики, Левченко, Кира, это все решим вместе. А потом... может, поужинаем? Ты обещала мне шанс и я хочу начать его с ужина. В нормальном ресторане, как в старые добрые. – Она улыбается. – Правда, теперь у нас не старые добрые. Теперь у нас новые добрые и они только начинаются.
– Идем, мафия ты моя, – Я встала с кресла и слегка потрепала по голове Веронику.
– Мафия теперь ты. А я так, мелкий филиал в Лондоне, – парирует Вероника и открывает передо мной дверь. Вы выходите из переговорной вместе, впервые за пять лет не как бывшие, не как случайные попутчики, не как союзники поневоле. А как две женщины, которые прошли через ложь, предательство и потерю, но все-таки нашли дорогу обратно друг к другу.
Когда спустились на первый этаж, я передала полиции все записи что были по Кире и по Левченко, передала улики в виде сережки, чтоб и ее тоже приобщить к делу.
Полицейский детектив, тот самый, которого вызвал Левченко, принимает у меня пакет с уликами и внимательно просматривает содержимое.
– Этого более чем достаточно. Сережка с ДНК, показания Левченко, записи разговоров, отчет о передвижениях. Кире Блэквуд грозит пожизненное. А Левченко... тут сложнее. Он соучастник, но он же и помог следствию. Возможно, получит смягчение, но это решит суд. – Он закрывает пакет и смотрит на меня. – Марина, я знаю вашу историю и вы проделали огромную работу. От имени полиции, вам огромное спасибо. И мои соболезнования по поводу ваших родителей, они бы вами гордились.
Он кивает и уходит к машине. Вероника берет меня за руку.
– Ну вот, дело закрыто. Остался суд, но это уже формальность. А у нас... у нас теперь все впереди.
– У нас, конечно у нас. – сказала я и обняла тебя за плечо, смотря как уходит полицейский за пределы офиса.
Вероника прижимается ко мне, и вы стоите так несколько минут молча, глядя на то, как полицейская машина отъезжает от здания.
Солнце клонится к закату, и Сидней снова окрашивается в розовый и оранжевый, совсем как в тот вечер, когда я сидела в спа и смотрела на океан, еще не зная, что твоя жизнь вот-вот перевернется.
– Знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас? – тихо спрашивает Вероника, не поднимая головы с моего плеча. – Позвонить в Лондон, заказать билеты и начать переезд. Я не хочу ждать, я пять лет ждала и этого хватит. – Она поднимает на меня глаза. – Ты как, готова к тому, что через неделю я буду жить в двух кварталах от тебя? Или, может, даже в одной квартире?
– Со мной будешь, у меня отдельная квартира в центре есть, помимо особняка, что порос травой.
Вероника отстраняется и смотрит на меня удивленно, но без лишней патоки.
– Квартира в центре… – Она хмыкает. – Ладно, я согласна. Только предупреждаю: я ворочаюсь во сне и пью кофе в пять утра. Если не передумаешь за неделю – значит, мы и правда друг друга заслужили.
– А ты даже не спросишь почему не в особняке будем? Это даже проще получается.
– Я так понимаю, особняк это прошлое. – Вероника пожала плечами. – А квартира в центре это будущее. Наше будущее. Зачем спрашивать очевидное? – Она достает телефон и что-то быстро печатает. – Я только что отправила запрос своему риелтору, пусть выставляет мою сиднейскую квартиру на продажу. Если уж переезжать, то полностью. Без запасных аэродромов.
Она убирает телефон и смотрит на меня.
– Довольна? Теперь у меня нет пути назад. Только с тобой вперед.
Я беру и крепко обнимаю Веронику. Она же на секунду замирает в моих объятиях, затем крепко обнимает в ответ, без показной нежности, но так, что я чувствовала: она не отпустит.
– Вот теперь точно все, – говорит она куда-то мне в макушку. – пять лет, Марин. пять лет я шла к этому моменту и он того стоил.
Я обняла ее и почувствовала, как кольцо на моем пальце коснулось ее плеча. Металл был теплым. Впервые за пять лет.