ПРОЛОГ
Примечание от автора
Прошу, если не сложно, то можете оставлять комментарии о моем произведении. Ваша критика/похвала помогут мне понять свою слабые/сильные стороны в написании и определить точки роста!
Заранее спасибо!
Закончив исполнять па-де-труа одалисок балета «Корсар», я встала в первую позицию, сложив руки на коленях. Елизавета Сергеевна смотрела на меня лицом, настолько белым и морщинистым от рассыпчатой пудры, которую она не жалея наносила, что казалась ее кожа была как у мертвеца. Она приоткрыла рот, как ожившая статуя Медузы Горгоны, не сразу издав звук:
— В третьем адажио вы опоздали на полтакта. — Пауза. — Однако... — Она чуть наклоняет голову, изучая линию мою ноги в бледно-розовых колготках, — ...ногу вы держите прилично.
Елизавета Сергеевна кивнула, мол, свободна, и ушла к другим девушкам, постукивая по полу деревянной указкой.
После того, как репетитор ушла, моя спина, до этого натянутая как струна, слегка сгорбилась. Я направилась к высоким окнам репетиционного зала Мариинки и закинула ногу на подоконник, чтобы поправить ленточку пуант. Быстрыми движениями пальцев я поправила светло-розовые ленточки, которые крест-накрест обматывают лодыжку. И натянула серые шерстяные гетры, все в катышках. Каштановые волосы выбивались из пучка на макушке — я заправляла их за уши.
— Девочки, постройтесь! — Сказала Елизавета Сергеева, пристукивая указкой по паркету.
Я, до этого тяжело дыша ртом, сомкнула губы и быстро стянула гетры, кинув их в черную сумку для балетных тренировок. И подошла к станку, встав в третью позицию. Девочки были в потертых черных купальниках и мятых тренировочных юбках, я же сегодня репетировала в полной боевой готовности — примеряла свет перед пресс-показом.
Мое отражение в зеркале напоминало фарфоровую балерину, особенно за счет бледно-розовых колготок — любимый цвет всей старой школы балета и фирменный Мариинки, — которые стягивали мышцы так туго, что даже сквозь атлас пуантов было видно, как красиво вытянут подъем. Кремовая пачка из мягкого фатина, чуть выше колен, взлетала при каждом движении, открывая бесконечную линию розовых ног. Из-за этой пышности талия казалась хрупкой.
В класс зашел завтруппой, и Елизавета Сергеевна подошла к нему и наклонив свою лебединую шею, зашептала что-то на ухо. Он медленно кивнул.
Кордебалет и остальные балерины начали негромко перешептываться, но звонкий голос Елизаветы Сергеевны заставил всех молчать:
— Тишина в зале.
Завтруппой сухо, но с каплей благодарности, кивнул Елизавете Сергеевне и начал говорить:
— Слушаем, дамы. В субботу на «Корсар» замена одалисок.
Я увидела, как побледнело лицо Сони Лебедевой — первой одалиски, ось которой сбилась на втором из фуэте, и Люси Иванченко — второй одалиски, которая опоздала в финальном коде па-де-труа.
— Первая одалиска — Лебедева. — Он даже не поднял глаза на нее — завтруппой был до мозга костей перфекционист, потому и желал вышвырнуть Соню из состава за ось — но не мог. Заменить Первую, самую тяжелую технически из трех, тяжело. — Но если и на этом спектакле ваше фуэте поплывет... Вы поплывете за ним, на подтанцовку в "Дон Кихот". Я ясно выражаюсь?
Соня еле заметно кивнула, сложив руки в замок перед собой, как на поклон. Но плечи слегка расслабились, голова чуть склонилась, и она выдохнула — ей дали шанс, и она была благодарна.
— Теперь вы, Иванченко. Как вы только умудрились запороть код па-де-труа в финале! Мы в Мариинском, а не в филармонии, где будут ждать, когда у вас прорежется слух к музыке! — Он выдохнул. — Снимаетесь на месяц, если не исправитесь — навсегда запру вас в кордебалете. На ваше место идет... — Завтруппой почмокал губами, читая что-то с листка, а потом поднял глаза на меня, внимательно осмотрел и еле заметно, но приподнял брови. — Голицская, вы. У вас две тренировки с педагогом-репетитором, первая — завтра в 11:00.
Я продолжала стоять у станка, вцепившись пальцами в дерево. Грубо сглотнув слюну, я начала глубоко дышать носом, чтобы успокоить сердце. Ноги, до этого оттанцевавшие все три партии одалисок, начали подрагивать, но я пыталась это скрыть. Завтруппой начал говорить еще что-то о третьей одалиске, она осталась та же.
Все девушки сразу разошлись. Я подошла к сумке, достав из заднего кармана маленькую таблеточку Глицина, чтобы успокоиться, и начала рассасывать ее под языком.
— Нина, — раздался чужой, тихий голос и тяжелый французский парфюм, выдавая, кто его носительница.
Услышать свое имя в Мариинке было до того непривычно, что я вздрогнула и проглотила Глицин.
Елизавета Сергеевна стояла сзади, смотря на меня поверх очков.
— Голицская, ты тут? — Елизавета Сергеевна поправила седую прядь волос, выбившуюся из идеальной короткой укладки. — Я сказала ему, что у тебя пор-де-бра превосходные. Поэтому он выбрал тебя. — Сказала она шепотом. — Но думал между тобой и Васильковой. И выбрал тебя. Так что не смей меня подвести. Иди.
Она не дала сказать мне и слово «спасибо», как тут же ушла ругать девочек из кордебалета. А я схватила сумку и пошла в раздевалку.
Зайдя в раздевалку, я быстро подошла к своему железному шкафчику и, провернув ключик с брелком в виде пуант, открыла его. Я переоделась в черную водолазку с неглубоким вырезом и свободные штаны такого же цвета, а потные тренировочные вещи и пуанты я убрала в сумку.
Я вышла из раздевалки в длинный коридор Мариинки, где всегда витал запах старого дерева и канифоли. В руках я держала светло-кремовую пачку, попутно убирая с нее собственные волосы — когда я снимала ее через голову, она не только царапнула мне щеки, но и зацепилась за пучок. Ее нужно было сдать в костюмерную — стандартная процедура после любого прогона в полном облачении.
Спустившись по старой лестнице, выкрашенной в мятный цвет, я спустилась в полуподвал, где за тяжелыми дверьми была костюмерная. Дверь я толкнула, а чтобы протиснуться в руках с пачкой, не повредив фатин, я придержала ее бедром.
Костюмерная было маленькой, тут стоял запах утюга и дешевых пахучек с яблочным вкусом, которые обычно весят в машине, и всегда было жарко.
— О, — сказала Анна, костюмерша, сквозь зубы, держащие иголку, — пришла сдавать.
Она быстро взяла иголку в руку и воткнула в ближайшую игольницу, коих на столе было невероятно много.
— Клади пачку на манекен.
Я быстро повесила ее ближайший манекен, поправляя фатин, чтобы не мялся. Пальцы все еще слегка дрожали.
— Что-то случилось? Ты больше не танцуешь маленьких лебедей в «Лебедином озере»? — Она привстала, отряхиваясь от срезанных ниток.
— Нет. На субботу поставили танцевать вторую одалиску из «Корсара».
— Это же прекрасно! — Аня подошла ко мне, кладя вспотевшие от работы руки на мои плечи. — Танцевала лебедей — станцуешь и одалиску. Тем более, я подглядывала за тобой.. и другим, конечно, но ты танцевала эту партию как нельзя лучше. — Она больно хлопнула меня по плечам. — Не раскисать. Если что — звони, но сейчас ко мне набежит кордебалет с просьбой подшить им пачки, так что тебе нужно идти.
Я понимающе кивнула, уже собиралась выходить. Как резко вспомнила про пуанты и про то, что их надо подлатать.
— Анушка, я оставлю тебе свои пуанты, а завтра в пол одиннадцатого зайду, у меня будет репетиция с Елизаветой Сергеевной.
Я достала из сумки пуанты и положила ей на стол.
— Конечно. — Сказала она и улыбнулась мне.