§Глава 4.Ответ.§
Бумага была тонкая, почти прозрачная на просвет, и Кирилл сначала долго смотрел на неё, будто надеялся, что нужные слова сами проступят на чистом листе, как водяной знак. Но бумага оставалась молчаливой, и тогда он вздохнул, обмакнул перо в чернила и начал — не с красивых оборотов, не с долгих вступлений, а с того, что стояло прямо перед глазами и просилось наружу.
«Дорогой мой Дмитрий,
Твоё письмо я нашёл утром на поддоконике моей комнаты — будто кто-то тихонько подложил его, пока весь дом ещё спал, и даже ласточки не успели расшуметься. Я сел на стол и стал читать. И знаешь, что первое меня рассмешило до тепла в груди? Твоя „брустчатка“. Ты вечно её так называешь, и я каждый раз улыбаюсь, будто это не ошибка, а твоё личное, только тебе принадлежащее слово. Так что я даже сейчас, когда пишу, нарочно хочу оставить его таким — пусть будет твоя брустчатка, с этим твоим особенным изгибом. Пусть она лежит на бумаге так же уютно, как мятный леденец на подоконнике твоей комнаты.
Ты просишь меня приехать. И я очень хочу. Правда. Хочу пройти с тобой по набережной, где никто не знает, кто я — наследник, ученик, сын, которому вечно надо соответствовать. Где я могу быть просто собой, который смеётся над твоей брустчаткой и слушает, как ты рассказываешь про Петрова, про полковника, про то, как тяжело бывает держать спину прямо, когда хочется просто сесть и выдохнуть.
Но здесь всё непросто, сам понимаешь. Отец по-прежнему не хочет, чтобы я ездил в город. Говорит, что там слишком много суеты, которая сбивает с пути. А мне кажется, он боится не суеты — он боится, что я найду там что-то, что станет для меня важнее дома. И от этого мне тяжело вдвойне: ведь дом для меня важен, правда. Просто мне важно и другое — чтобы рядом были люди, которые видят меня целиком, а не только ту роль, которую мне велели играть.
Вчера Мишенька весь день был беспокойный, плакал, тянул ручки ко всему сразу и тут же отталкивал. Мама крутилась между делами, и видно было, как у неё опускаются плечи от усталости. Тогда я взял его на руки, сел с ним в саду, где тень ложилась полосками, как решётка, и стал показывать ему листья: вот большой, вот маленький, вот с зубчиками, будто у зверя. Он затих, уставился на них, потом схватил один и радостно запищал. И в этот момент я вдруг почувствовал, что делаю что-то настоящее. Не великое, не героическое, но нужное.
Лика потом подошла и шепнула: „Ты у него как якорь“. И мне понравилось это слово — якорь. Не тяжесть, а опора. И я подумал, что ты для меня тоже такой якорь, Дима. Когда всё внутри дрожит и кажется, что не справляюсь, мне достаточно вспомнить, как ты стоишь у окна, хрустишь мятным леденцом и говоришь спокойно: „Всё будет хорошо“. И правда становится чуть легче.
Я постараюсь приехать. Не обещаю, что скоро, но обещаю, что сделаю всё, чтобы это случилось. Может, придумаю какой-нибудь предлог: мол, надо в лавку за книгами, или к учителю словесности, или просто сказать прямо: „Я еду к другу, потому что он мне нужен“. Последнее, наверное, самое трудное. Но я буду учиться этому тоже — говорить правду, даже когда от неё дрожит голос.
Напиши мне ещё. Расскажи про дождь, про улицу, про то, как Петров кивнул тебе „спасибо“ — мне важны эти мелочи, потому что в них ты. И если будет день, когда тебе станет тяжело и покажется, что всё идёт не так, — просто помни, что где-то здесь, в имении, я тоже стою у окна, смотрю на сад и думаю: „Дима сейчас смотрит на свою брустчатку. И у него всё получится“.
Твой Кирюша»
Кирилл перечитал письмо, прикусил губу, проверяя, не слишком ли много он написал, не выдал ли чего-то такого, что лучше держать при себе. Но строчки лежали на бумаге ровно, без крика, без лишней бравады — простые и честные, как разговор у костра, когда вокруг темно, а свет падает только на лица тех, кому можно доверять. Кирилл замер, раздумывая, стоит ли делать то, что он хочет? Аккуратно выйдя из своей комнаты, паренек направился в комнату к Лике, которой, к счастью, там не было. Посмотрев на столе и найдя розовую помаду, ту самую, которую Кирилл сам привёз ей из Петербурга, он взял её и нанёс на губы. Поставив так, чтобы не было заметно что её трогали, вышел. Вернувшись в комнату, Кирилл оставил снизу письма отпечаток губ. Просто так.