§Глава 3. Письмо.§
Кирилл нашёл письмо утром, как только раскрыл ставни окна. Конверт лежал на подоконнике, будто его только что подложили. Плотная, чуть шероховатая бумага, знакомый почерк - неровный, но уверенный, будто писавший торопился не потерять мысль, а не просто быстрее закончить строку.
Кирилл замер, держа конверт в руках,и на секунду ему показалось, что даже воздух стал теплее — от одного только знания, от чьего-то старания, от того, что где-то в городе кто-то думал о нëм и садился писать, пока за окном темнело.
Он сел на дубовый стол, разорвал сургучную печать и развернул лист. И первые же слова ударили в самое сердце, простые, но оттого ещё более настоящие:
«Мой дорогой и любимый Кирюша!
Я очень хочу чтобы ты приехал ко мне, мое сокровище. Не ради чего-то важного или срочного — просто чтобы посидеть рядом, чтобы ты рассказал, как там у вас в имении тянется день, как Мишенька снова падает и снова встаëт, как Лика записывает тени, будто они умеют говорить. Мне этого очень не хватает.
Вчера у нас шëл дождь, такой упрямый, мелкий, что казалось, он никогда не кончится. Я стоял у окна, смотрел на мокрую брустчатку и думал:вот бы сейчас ты был тут, мы бы заварили крепкий чай, я бы достал мятные леденцы (Ты смеëшься, но они и правда помогают, а ещё вкусные), и ты бы просто сказал „Да ладно, Дим, не крути себе голову, все будет хорошо”. И знаешь, даже от одной мысли об этом становилось легче.
Служба идёт своим чередом. Полковник Арсений Петрович хмурится чаще обычного — говорят, скоро будут учения, и всем придётся подтянуться. Но я стараюсь не брать лишнего на себя, потому что помню: усталость делает человека резким, а резкость ломает то, что должно держаться на доверии.
Вчера я настоял, чтобы в караул поставили Петрова — он тихий, но надёжный, и глаза у него спокойные. И знаешь, после смены он подошёл, кивнул и сказал только: „Спасибо, Дмитрий Андреевич“. Вот за такие кивки и стоит стараться.
Здесь всё кажется чуть более серым, чем у вас. Даже вывески над лавками, даже небо, даже разговоры. А у вас, наверное, сейчас солнце ложится на подоконники, пахнет хлебом и воском, и Аглая Петровна говорит что‑то такое, от чего сразу хочется выпрямить спину и сделать что‑то хорошее.
Приезжай, Кирюша. Хоть на полдня. Хоть чтобы просто пройтись по набережной, где никто нас не знает, и где можно не быть „офицером“ и „наследником рода“, а просто друзьями.
Если не сможешь — я не обижусь. Я понимаю, как там всё устроено, и не хочу, чтобы из‑за меня тебе было тяжело. Но знай: здесь я жду. Не с нетерпением, которое торопит, а с тем спокойным ожиданием, с каким ждут рассвета, когда точно знаешь, что он придёт.
Береги себя, мой дорогой. И если будет минута — напиши хоть строчку. Даже если просто: „Сегодня Мишенька сказал новое слово“ или „Лика нашла в саду странный камешек“. Для меня это не пустяки. Для меня это — твой мир, и я хочу знать про него всё.
Твой всегда,
Дмитрий»
Кирилл дочитал, задержал взгляд на этом «брустчатке» и тихо рассмеялся — тихо, чтобы никто не услышал, но искренне, до тепла в груди. Это было так по‑дмитриевски: слово будто нарочно надевало на себя какую‑то смешную шапчонку и становилось своим, домашним. Кирилл не раз хотел поправить его, да всё не решался: казалось, если скажешь «правильно», исчезнет что‑то очень своё, очень тёплое. А теперь он вдруг понял, что именно в этих маленьких несовершенствах и прячется настоящая близость — в том, что ты знаешь чужую неловкость и не спешишь её исправлять, потому что она и есть знак: это свой человек.
Он провёл пальцем по строчке, будто хотел погладить эту упрямую „брустчатку“, прижал письмо к груди, закрыл глаза. На секунду он словно почувствовал запах дождя и мятных леденцов, услышал тихий голос Дмитрия, который будто звучал прямо над ухом: „Всё будет хорошо“.
Он поднялся, аккуратно сложил письмо, спрятал его в карман, туда, где оно будет ближе к сердцу, и пошёл в дом — за бумагой и чернилами. И в этот момент день, ещё недавно казавшийся просто тихим, вдруг стал важным, потому что в нём появилось дело, которое хотелось сделать не из долга, а из любви.