Лежала на полу
[История до Оно, вы с Ричи ещë не встречаетесь]
День был серым.
Тот самый, когда всё кажется слишком тихим — даже часы идут медленнее, чем обычно.
За окном моросил дождь, не громко, но настойчиво, и по стеклу тянулись длинные прозрачные следы.
Ты лежала в гостиной, прямо на полу, укутавшись в одеяло. Под головой подушка, рядом лежала книга, открытая где-то на середине, но уже давно не читанная. В доме было прохладно и пусто — слишком пусто.
Брат уехал больше недели назад. Обещал, что вернётся быстро, но телефон молчал.
Дом казался большим, чужим. Каждый звук отдавался эхом.
Ты не плакала — просто лежала, как будто внутри всё выдохлось.
Ни на кого не злилась, не обижалась — просто не было сил.
Первый день ребята пришли гурьбой, с хлопаньем дверей, с шутками, с какими-то комиксами и чипсами. Ты улыбалась, говорила, что просто хочешь полежать, что всё хорошо.
На второй день пришли снова — уже осторожнее. Ты сказала то же самое, и они ушли, переглянувшись, не очень веря.
А сегодня — пришёл только он.
Дверь открылась с лёгким скрипом, и по дому прокатился знакомый голос:
— Эй, домовой, ты дома вообще?
Ты не ответила. Только пошевелилась немного под одеялом.
Через минуту он появился в дверях — растрёпанный, в своей рубашке поверх футболки, очки запотели от дождя. В одной руке зонт, в другой — пакет с чем-то.
— Ух, — сказал он, глядя на тебя. — А я уж думал, ты в спячку впала, как медведь.
Ты чуть повернула голову, глядя на него из-под одеяла.
— Почти.
— Можно? — он показал рукой на пол рядом.
Ты пожала плечами.
— Делай что хочешь.
Он зашёл, кинул рюкзак куда-то к креслу, зонт уронил у двери и просто лёг рядом с тобой на пол — на спину, руки за голову.
— Стэн не пришёл — у него батя заставил читать какую-то скучищу про “важность дисциплины” или типа того. Эдди мама держит дома — боится, что он простудится, хотя на улице плюс пятнадцать. Билл вроде приболел. Так что… — он повернул голову к тебе. — Да, выходит, я пришёл скоротать своё время.
Ты вздохнула, отворачиваясь.
— Понятно.
— Эй, — тихо сказал он. — Но не только из-за этого.
Ты не ответила, просто закрыла глаза. Он молчал немного, потом вдруг добавил:
— Знаешь, я просто подумал… если ты уже три дня валяешься дома, и я сегодня тоже ничего не делаю — то это как будто судьба. Типа “великая миссия бездельников”.
Ты чуть дрогнула губами — то ли усмехнулась, то ли просто вдохнула глубже.
Молчание снова растянулось, мягкое, спокойное. Только дождь стучал по стеклу.
— Ты когда-нибудь задумывалась, — вдруг заговорил он снова, — почему во всех фильмах, когда кто-то лежит на полу и грустит, никто никогда не приходит с пиццей? Вот всегда либо серьёзный разговор, либо кто-то плачет… А я вот пиццу принёс.
Ты повернула голову.
— Правда?
Он показал пакет.
— Половину съел по дороге. Но там осталась почти целая четверть!
Ты выдохнула — коротко, но это уже был почти смех.
— Ричи, ты идиот, — сказала ты, но уже без злости.
— Это звучит как комплимент, — ответил он, широко улыбнувшись.
Ты на секунду посмотрела на него, потом снова отвернулась.
— Знаешь, мне просто... устало как-то. Всё сразу. Дом, школа, брат где-то… и я просто...
— Да, — сказал он тихо. — Я понял.
Ты повернулась к нему лицом.
Он лежал совсем близко, и от него пахло чем-то простым — мокрой курткой, жвачкой, дождём.
Он не шутил сейчас, просто смотрел на тебя так, как будто хотел убедиться, что ты всё ещё здесь.
— Знаешь, — сказал он наконец, чуть улыбаясь, — если бы я был твоим братом, я бы не уезжал. Потому что кто тогда будет смотреть, как ты валяешься на полу и делаешь вид, что мир кончился?
Ты хмыкнула.
— Звучит как геройский поступок.
— Ага, “человек, спасающий от скуки”, — торжественно произнёс он. — Моя суперспособность — раздражать и смешить одновременно.
И в этот момент — впервые за три дня — ты рассмеялась.
По-настоящему. Громко, искренне, до слёз.
Ричи тоже засмеялся, просто потому что не мог не заразиться.
— Вот, — сказал он, когда вы оба немного успокоились. — Вот и всё. Это то, ради чего я пришёл.
Ты покачала головой, улыбаясь сквозь остатки смеха.
— Ладно. Пойду чай сделаю.
— О, — оживился он. — Только не зелёный, ладно? От него я чувствую себя стариком из рекламы лекарств.
— Значит, зелёный, — сказала ты, вставая.
Он засмеялся снова, глядя, как ты выходишь на кухню. И, оставаясь на полу, тихо пробормотал:
— А я ведь сказал бы тебе... если бы не боялся испортить всё.
На кухне пахло тёплым светом.
Ты поставила чайник, включила лампу над столом — ту, что всегда слегка мигала, когда шёл дождь.
Ричи сидел на табурете, раскачиваясь, как будто ему трудно усидеть на месте, но в глазах было спокойствие, которого у него обычно не бывало.
— Чёрный или красный? — спросила ты, оборачиваясь.
— Только не зелёный, — сказал он с видом обречённого, — я уже говорил, я не хочу чувствовать себя как старик, который читает газету в ванной.
Ты усмехнулась.
— Тогда чёрный. Без сахара, как герой фильмов-нуаров.
— Ага, — кивнул он. — Только если там будет драматичная музыка и я смогу сказать: “В этом городе нет правды, детка.”
Ты рассмеялась, наливая кипяток в кружки.
— Если начнёшь разговаривать так, я просто выгоню тебя под дождь.
— Тогда ладно, — он сдался. — Но знай, что я всё равно драматичный внутри.
Ты поставила перед ним кружку. Ричи осторожно взял её в руки, дунул на пар и сказал уже тише:
— Слушай, а я... рад, что ты сегодня хоть улыбнулась.
Ты подняла взгляд.
— А ты часто радуешься таким мелочам?
— Когда это про тебя — да, — ответил он без шутки.
Мир будто стал тише.
Ты моргнула, не ожидая от него такого — не язвительной фразы, не глупости, а чего-то настоящего.
Он отвёл глаза, делая вид, что изучает кружку.
— Просто... — продолжил он, — когда ты молчишь, как эти три дня, всё становится… как будто неправильно.
Ты села напротив.
— Неправильно?
Он пожал плечами.
— Ну… ты обычно двигаешься, говоришь, смеёшься. Когда ты не такая — всё вокруг тоже не такое. Даже воздух какой-то… без звука.
Ты тихо усмехнулась, хотя в груди стало тепло и немного больно.
— Ричи, ты сейчас почти сказал что-то трогательное.
Он усмехнулся в ответ, будто снова спрятался за привычную браваду.
— Фу, звучит, как будто я превращаюсь в Кайла.
— В Кайла? — рассмеялась ты. — Кто это?
— Ну… — он почесал затылок. — Я уверен, что где-то в этом мире есть парень по имени Кайл, который тоже умеет говорить всякие мягкие штуки.
Ты покачала головой.
— Ты невозможный.
— Зато честный, — сказал он, снова посмотрев на тебя. — Ну… почти.
Вы замолчали. Чай уже остыл, но никто не спешил пить.
Снаружи дождь усилился, и в тишине слышалось только, как капли бьют по подоконнику.
Ты спросила почти шёпотом:
— А тебе не страшно бывает?
— Страшно? — переспросил он. — Иногда.
— Из-за чего?
Он задумался.
— Знаешь, наверное, из-за того, что однажды всё изменится. Что вот сейчас всё вроде как просто: мы, школа, велосипеды, дождь. А потом — раз, и уже не так.
Ты кивнула.
— Да. Я тоже этого боюсь.
Он усмехнулся.
— Вот видишь, мы оба боимся. Уже почти романтический момент.
— Почти, — повторила ты, улыбаясь. — Только без музыки и пиццы.
— Эй, пицца была! — возмутился он. — Я же принёс четверть!
Ты рассмеялась. И он снова — вместе с тобой.
Этот смех стал как глоток воздуха, как что-то живое, что отгоняет серость.
Потом вы замолчали.
Ричи смотрел в окно, где всё было в отблесках воды и света.
Ты — на него.
Он вдруг тихо сказал, не оборачиваясь:
— Я рад, что пришёл.
Ты кивнула.
— Я тоже.
И где-то между этим “рад” и “тоже” — между паром от чая и стуком дождя — мелькнуло то, что вы оба почувствовали, но не назвали.
Пока.