Тысяча жизней Богдана Волкова

Батарея за спиной Богдана так приятно грела, что хотелось прижаться к ней лопатками и закрыть глаза. Собственно, именно с этим желанием он и боролся последние сорок минут, пока Антон Сергеевич рассказывал о причинах Первой мировой войны, водя указкой по карте Европы, которая висела на доске.

Последняя парта третьего ряда была самым безопасным местом в кабинете истории. Отсюда плохо видно доску, зато и с доски плохо видно тебя. Раньше он садился за предпоследнюю парту второго ряда, но оттуда его однажды вызвали отвечать. В итоге Богдан простоял перед классом две минуты, не сумев вспомнить ни одной даты. Стоило ли объяснять учителю, что ночью он восемь часов провёл в теле незнакомого мальчика, который жил в городе с фиолетовым закатом и тремя лунами в небе?

Веки снова стали тяжёлыми. Богдан выпрямился, упёрся локтями в парту и посмотрел на часы над дверью. Без двенадцати минут два. Ещё двенадцать минут, и прозвенит звонок - можно будет выйти на улицу, где холодный ноябрьский воздух ударит по лицу и прогонит сонливость хотя бы ненадолго.

Двенадцать минут. Он справится.

Антон Сергеевич повернулся к классу и задал вопрос. Что-то про Сараево. Богдан услышал слово, но не успел осмыслить его, потому что в этот момент его веки дрогнули. Реальность на мгновение стала расплывчатой - как бывает, когда засыпаешь в автобусе, голова начинает клониться вперёд, и ты ловишь себя уже в падении.

Он дёрнулся. Схватился за край парты. Ручка скатилась на пол и звонко щёлкнула о линолеум.

Несколько человек обернулись.

Антон Сергеевич поправил очки и посмотрел на него поверх голов.

- Волков, ты с нами?

- Да, - сказал Богдан и сел ровнее, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Учитель подождал пару секунд, словно давая ему возможность сказать что-нибудь ещё, потом кивнул и вернулся к карте. За соседней партой Лёша Никитин наклонился к своей соседке Кате и прошептал, даже не пытаясь понизить голос:

- Волков опять в отключке.

Катя хихикнула. Кто-то через ряд тоже фыркнул. Богдан не обернулся. Он смотрел на часы и считал минуты. Внутри у него было то странное ощущение, которое он давно научился распознавать: что-то вроде далёкого и низкого гула, как будто в самом центре его головы вибрировала натянутая струна. Организм посылал сигнал, и сигнал этот был простым и безжалостным. Ты устал. Ты не спал вторую ночь нормально. Рано или поздно тело заберёт своё, и тебе не удастся этому помешать.

Богдан был знаком с бессоницей лучше, чем кто-либо на свете.

Если он уснёт, то не увидит сон. Не провалится в обычную темноту, из которой выныриваешь утром под звук будильника. Его сознание перенесётся в другое тело, в другой мир, и он проживёт там минуты, часы, иногда целые сутки чужой жизни, не понимая правил и не зная, вернётся ли обратно. Это началось, когда ему было десять. Пять лет назад. С тех пор он научился пить кофе, принимать холодный душ среди ночи и засыпать только тогда, когда организм отключался сам, без предупреждения, как перегоревшая лампочка.

Звонок прозвенел, и Богдан встал так быстро, что стул с визгом проехался по полу. Он уже закидывал рюкзак на плечо, когда почувствовал, как чья-то рука ухватилась за лямку и дёрнула назад.

Дёма Карасёв стоял рядом, и на его лице играла та самая улыбка, которую Богдан видел почти каждый день на протяжении последних двух лет. Не злая и не агрессивная, нет. Скорее насмешливая, немного ленивая, как будто всё, что Дёма делал, он делал от скуки, потому что ничего интереснее просто не нашлось.

Дёма был на голову выше, шире в плечах, и светлые волосы его всегда лежали так аккуратно, словно он укладывал их перед каждым уроком. Резкие скулы и чуть прищуренные глаза делали его похожим на тех парней из старших классов, с которыми младшие старались не пересекаться в коридоре. Хотя Дёма учился тоже в девятом, но в параллельном классе, он каким-то образом постоянно оказывался рядом в нужное время, как назло.

- Дай рюкзак, - сказал Богдан, не глядя ему в лицо.

- Подожди, Волков, куда ты торопишься. - Дёма ловчее перехватил лямку и потянул рюкзак к себе. - Мы ещё не поговорили.

Класс к этому моменту почти опустел. Антон Сергеевич собирал бумаги и не обращал внимания на происходящее у задних парт. Или делал вид, что не обращает. Двое приятелей Дёмы, Гриша и Вадик, стояли у двери, перекрывая выход, и переглядывались с весёлым предвкушением.

Дёма стащил рюкзак с плеча Богдана одним движением и отбросил его Грише. Гриша поймал и тут же перекинул Вадику. Обычная игра, отработанная до автоматизма.

Вадик расстегнул молнию и заглянул внутрь. Вытащил тетрадь по алгебре, повертел в руках и швырнул обратно. Потом достал пенал, открыл, высыпал ручки на пол. Гриша засмеялся. Дёма наблюдал, засунув руки в карманы.

Богдан пошёл к Вадику, и тот перекинул рюкзак через его голову обратно Грише. Это могло продолжаться долго. Иногда длилось пять минут, иногда пятнадцать - в зависимости от того, насколько быстро им надоедало.

Богдан остановился посреди класса и просто стоял, глядя в сторону. Он давно понял, что сопротивление только растягивает удовольствие. Лучше подождать. Они покидают вещи, посмеются и уйдут, потому что даже Карасёву в какой-то момент становится скучно издеваться над человеком, который никак не реагирует.

Но сегодня всё пошло иначе.

Гриша, роясь в рюкзаке, вытащил старую куртку, которую Богдан носил с собой на случай дождя. Серая, потёртая на локтях, с заштопанной дыркой на кармане. Гриша поднял её двумя пальцами, как дохлую крысу, и показал остальным.

- Ребят, посмотрите. Это что-то из девяностых?

Дёма хмыкнул. Вадик захохотал.

Богдан сделал шаг к Грише. В тот же момент из внутреннего кармана куртки выскользнул небольшой блокнот в мягкой обложке, с загнутыми углами и потрёпанным корешком. Он шлёпнулся на пол и раскрылся на середине.

Все четверо посмотрели вниз.

Дёма оказался быстрее. Он наклонился, поднял блокнот и раскрыл на первой странице. Его брови чуть приподнялись, и на лице появилось выражение искреннего любопытства, которое Богдан раньше никогда у него не видел.

- Это что такое? - спросил Дёма.

Богдан шагнул к нему и протянул руку.

- Отдай.

Дёма отвёл руку в сторону, не отрывая взгляда от страницы. Перелистнул. Ещё раз. Глаза его двигались по строчкам, и улыбка постепенно менялась - из насмешливой становилась озадаченной. Потом он начал читать вслух.

- Мир с красным небом. Три солнца на горизонте, два из них почти погасли. Город стоит на обрыве. Жители носят маски. Воздух пахнет железом.

Он перелистнул ещё.

- Мир стеклянных башен. Дождь идёт каждые два часа. Люди живут на верхних этажах, внизу вода. Речь непонятная, но похожа на японский.

Ещё одна страница.

- Мир без луны. Ночь длится трое суток. Деревья светятся. Двойник работает на ферме. У него нет правой руки ниже локтя.

К этому моменту Гриша и Вадик подошли ближе и читали через плечо. По классу прокатился смешок, потом ещё один, а потом Гриша не выдержал и расхохотался в голос.

- Волков, ты псих, что ли? - спросил он сквозь смех.

- Мир без луны, - повторил Вадик, и его голос дрожал от хохота. - Деревья светятся. Ребят, он реально двинулся.

Дёма не смеялся. Он смотрел на Богдана, и в его взгляде появилось замешательство. Словно впервые за два года он увидел перед собой не мишень для шуток, а задачу, которую не мог решить с ходу.

Богдан шагнул вперёд, вырвал блокнот из его рук и запихнул во внутренний карман куртки. Руки его подрагивали, но голос оставался ровным.

- Не надо трогать мои вещи, - сказал он и поднял рюкзак с пола.

Он собрал рассыпанные ручки, запихнул тетради обратно, накинул куртку и вышел из класса, не оглядываясь. В коридоре было шумно, кто-то из первоклассников бежал по лестнице вниз, стуча по перилам линейкой. Обычные звуки обычного дня - только от этой обычности Богдану стало тошно. Он ускорил шаг и вышел из школы через боковую дверь, которой пользовались только курящие десятиклассники.

На улице лил дождь. Богдан натянул капюшон и пошёл по улице Малышева - до дома было сорок минут пешком. Он всегда ходил именно пешком, потому что в автобусе было тепло, и его укачивало, отчего он мог уснуть.

Мысль о блокноте не отпускала. Пять лет он записывал в него всё, что видел во время переходов. Каждый мир. Каждого двойника. Каждую деталь, которую удавалось запомнить после пробуждения. Не для кого-то. Для себя. Чтобы не потерять границу между тем, что реально, и тем, что происходит по ту сторону сна. Иногда эта граница казалась настолько тонкой, что он путал воспоминания. Однажды целый день был уверен, что его зовут Марко и он живёт в городе на берегу высохшего океана. Только к вечеру, когда мать позвала его ужинать, реальность встала на место, как вправленная кость.

Блокнот помогал. Записанное на бумагу становилось чем-то отдельным, отличным от того, что происходило здесь. С одной стороны был Екатеринбург - школа, мать, которая работает сутками и приходит домой с тёмными кругами под глазами. С другой - всё остальное, отличное от этой обыденности. Десятки, сотни миров. Десятки и сотни лиц, которые являются его лицом и одновременно лицом кого-то совершенно чужого.

Возле супермаркета на углу он остановился и купил стаканчик кофе из автомата, который стоял у входа. Кофе был горьким и слишком горячим, но Богдан выпил его залпом, обжигая язык и горло. Кофеин должен был подействовать минут через двадцать. К тому времени он будет дома, и нужно будет продержаться ещё несколько часов, до ночи, а потом... потом организм победит, как побеждал всегда.

Марина Волкова стояла в прихожей, когда он вошёл, и отряхивала зонт от дождевой воды. Она только что вернулась со смены и ещё даже не успела снять своё коричневое пальто. Волосы были собраны в хвост, который она всегда делала для работы и распускала, только когда ложилась спать.

Ей было тридцать восемь, но выглядела она старше. Не из-за морщин или седины, их почти не было. Скорее, из-за какой-то постоянной настороженности, словно она каждую секунду ожидала, что произойдёт нечто нехорошее, и готовилась к этому заранее.

Она посмотрела на сына и сразу заметила, что с ним что-то не так. Тени под глазами, бледность, опущенные плечи, рюкзак, который он нёс на одной лямке, потому что на вторую не хватало сил.

- Опять ночью не спал? - спросила она.

Богдан стянул кроссовки и поставил их у порога.

- Спал я, - ответил он. - Всё со мной нормально.

Она не стала спорить. Мама никогда не спорила, когда он говорил эту фразу, хотя по её лицу было видно, что она не верит ни единому слову. Просто кивнула, чуть поджала губы и ушла на кухню. Через минуту оттуда донёсся звук закипающего чайника и стук тарелки о столешницу.

Богдан прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Комната была маленькой, метров десять, с окном во двор, из которого виднелась детская площадка и парковка, заставленная машинами. На столе лежали учебники, которые он не открывал несколько дней, ноутбук, который он использовал в основном для того, чтобы не засыпать, просматривая видео, и кружка с остатками утреннего кофе.

Он сел на кровать и вытащил блокнот из кармана.

Страница, на которой Дёма остановился, была одной из ранних. Первый год записей. Тогда он ещё не выработал систему и писал сумбурно, записывая всё подряд: цвета, запахи, звуки, имена, которые слышал от чужих людей, обращавшихся к нему, как к своему. Со временем он научился фиксировать только важное. Отличия от предыдущих миров. Опасности. Людей, которых стоило запомнить. Но ранние записи ещё были лихорадочными, испуганными, полными восклицательных знаков и зачёркнутых строчек.

Он закрыл блокнот и положил его под подушку. Потом лёг на спину и уставился в потолок, где возле люстры расплывалось жёлтое пятно от давнего потопа, которое никто так и не закрасил.

Часы на телефоне показывали четверть четвёртого. До полуночи оставалось больше восьми часов. Он мог сделать домашнее задание. Мог поесть. Мог посмотреть что-нибудь на ноутбуке. Мог выйти прогуляться, хотя на улице было мерзко, мокро и холодно.

Мог сделать что угодно, лишь бы не спать.

Вечер прошёл, как проходили все его вечера. Мама позвала ужинать. Они сидели на кухне друг напротив друга, она спрашивала о школе, а он отвечал короткими фразами. Между этими фразами висела тишина, которую оба старательно не замечали. Она рассказывала истории о работе, например, про пациента, который боялся уколов и падал в обморок каждый раз, когда видел шприц. Богдан даже улыбнулся, хотя история была не особенно смешной.

После ужина он вернулся к себе и сел за стол. Открыл учебник алгебры, посмотрел на уравнения и закрыл. Открыл ноутбук, нашёл какой-то документальный фильм о подводных вулканах и включил его на полную громкость, потому что тишина была опасна - тишина убаюкивала.

К одиннадцати часам глаза слезились от экрана. Богдан встал, сделал десять отжиманий, облил лицо холодной водой и вернулся к столу. Фильм закончился. Он включил следующий.

К полуночи мама заглянула в комнату.

- Ложись и попробуй, всё-таки, уснуть, - сказала она. Голос был усталый, но не требовательный. В нём звучала только та же постоянная забота, от которой иногда хотелось отвернуться к стене, потому что он не знал, как на неё отвечать.

- Сейчас лягу, - ответил Богдан.

Она постояла в дверях ещё пару секунд, потом ушла. Свет в коридоре погас. Квартира затихла.

Богдан просидел ещё час. Потом ещё полчаса. Около двух ночи он понял, что проигрывает. Руки стали ватными. Буквы на экране расплывались, складываясь в бессмысленные узоры. Гул в голове усилился, и теперь к нему прибавилось знакомое покалывание в кончиках пальцев, которое всегда появлялось перед переходом.

Он выключил ноутбук, стянул майку и лёг. Одеяло было холодным, а подушка пахла стиральным порошком. За окном кто-то далеко сигналил. Звук этот был таким обычным и таким нормальным, что Богдан на секунду подумал: может быть, сегодня обойдётся. Может быть, сегодня он просто уснёт и проснётся здесь же, в своей комнате, под своим потолком с жёлтым пятном, и всё будет в порядке.

Секунда растянулась. Потолок поехал в сторону, и Богдан закрыл глаза. Последним, что он успел осознать, было ощущение, знакомое настолько, что он давно перестал ему удивляться.

Падение.

Не физическое. Не вниз. Скорее внутрь, в какую-то точку за грудиной, которая раскрывалась и втягивала его целиком. Мир исчезал не сразу, а слоями - звук, потом свет, потом запахи, и последним пропадало ощущение собственного тела. Оставались только темнота, движение и тишина.

А потом всё начиналось заново.

Где-то в другом месте.

В другой жизни.