Первое утро.Обратный отсчет
Ты не помнила, как вышла из студии. Ноги сами несли тебя по мокрому асфальту, пока холодные капли дождя били в лицо, смешиваясь с горячими слезами, которые ты даже не заметила. Внутри всё гудело, как трансформаторная будка перед коротким замыканием.
Её вкус всё ещё оставался на твоих губах.
Ты остановилась посреди пустынной улицы, под фонарём, который разбрасывал жёлтые блики по лужам. Достав телефон, ты посмотрела на экран — 2:47 ночи. Ты должна была быть дома ещё четыре часа назад. Родители, наверное, уже обзвонили все морги города.
Но ты не могла думать о них. Ты могла думать только об одном: она поцеловала меня. По-настоящему. Не как наставник ученицу. Как женщина, которая сдаётся.
Эйфория схлынула так же внезапно, как нахлынула, оставив после себя липкий, холодный страх. Её слова эхом отдавались в голове: «Ты станешь моей тайной, моим самым опасным отражением». И эти правила. Чёртовы правила, которые она написала в блокноте.
«Если я исчезаю на несколько дней — не ищи. Я вернусь».
Что это значило? Куда она исчезает? К кому?
Ты сжала телефон в руке до боли в костяшках и заставила себя сделать глубокий вдох. Ты сама выбрала этот путь. Ты сама сказала, что не боишься разбитого сердца. Теперь придётся учиться жить с этим выбором.
Дома ты прошмыгнула в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами. В коридоре горел ночник — мама оставила. На тумбочке лежала записка: «Ужин в холодильнике. Мы волновались. Позвони, когда проснёшься. Люблю».
Чувство вины кольнуло где-то под ребрами, но ты отогнала его. Ты не могла им рассказать. Как ты объяснишь, что пропадаешь ночами в танцевальной студии с женщиной, которая старше тебя на десять лет? Которая — твой наставник? Которая целовала тебя так, будто хотела стереть границу между реальностью и безумием?
Ты рухнула на кровать, даже не раздеваясь. В голове был хаос. Ты достала блокнот для набросков — тот самый, с её портретами — и открыла чистую страницу. Ручка сама легла в руку.
Ты начала рисовать. Не её лицо. Не её тело. А то, что чувствовала в момент поцелуя. Абстракцию. Вихрь тёмно-вишнёвых и чёрных линий, которые переплетались, рвались и снова соединялись. Где-то в центре этого вихря проступил силуэт — две фигуры, слившиеся в одну.
Ты рисовала, пока рука не онемела, а глаза не начали слипаться. Когда ты наконец откинулась на подушку, за окном уже серело небо.
Последняя мысль перед сном была о ней: «Увижу ли я её сегодня? Или она уже начала своё «исчезновение»?»
Солнце, пробивающееся сквозь неплотно задёрнутые шторы, разбудило тебя резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ты подскочила на кровати, не сразу понимая, где находишься. Телефон на тумбочке вибрировал, исполняя замысловатую мелодию на бетонном полу.
Номер был незнакомый.
Сердце пропустило удар ло удар. Ты провела пальцем по экрану, поднося трубку к уху.
— Алло? — твой голос был хриплым со сна.
В трубке повисла тишина. На секунду ты подумала, что это ошибка или розыгрыш. Но затем ты услышала дыхание. Ровное, глубокое. Она не спешила говорить.
— Адель? — тихо спросила ты, хотя уже знала ответ.
— Ты не спишь? — её голос звучал странно. Мягко, но с металлическим оттенком, будто она говорила сквозь сжатые зубы. — Я разбудила тебя.
— Всё в порядке, — ты села на кровати, прижимая телефон плечом к уху. — Я рада, что ты позвонила. Я... я боялась, что ты решишь взять паузу. После всего.
— Я и взяла, — коротко ответила Адель. — Четыре часа утра. Я танцевала. Думала. А потом поняла, что не могу не услышать твой голос.
От этих слов у тебя перехватило дыхание.
— О чём ты думала? — спросила ты, боясь услышать ответ.
— О том, что я идиотка, — в её голосе мелькнула горькая усмешка. — И о том, что ты, кажется, единственный человек, который смотрит на меня не как на «великую Адель Шайбакову», а как на живого человека. Это пугает.
— Разве это плохо? — ты встала с кровати и подошла к окну. За стеклом было серое, пасмурное утро. Дождь закончился, но небо всё ещё плакало.
— Не знаю, — честно ответила она. — Я привыкла, что люди видят во мне либо икону, либо вызов. А ты... ты видишь трещины. И вместо того, чтобы отвернуться, ты рисуешь их.
Она замолчала. Ты слышала, как она выдохнула, будто собираясь с духом.
— Я хочу тебя увидеть, — сказала она вдруг. — Сегодня. Не в студии. В другом месте.
Ты замерла.
— Где?
— Есть одно кафе. На набережной. «Антресоль». Оно открывается в три часа дня. Там почти никого не бывает в будни. Владелица — моя подруга, она не будет задавать вопросов. Приходи в четыре.
— Я буду, — ответила ты, чувствуя, как внутри поднимается волна волнения.
— И, Т/И, — её голос стал серьёзным. — Не рисуй меня сегодня до нашей встречи. Я хочу, чтобы ты увидела меня не через призму карандаша. Просто... увидела.
Ты моргнула, удивлённая этой просьбой.
— Хорошо. Я не буду рисовать.
— До встречи, — сказала она, и в её голосе послышалась едва уловимая улыбка.
— До встречи.
Ты нажала отбой и прижала телефон к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме.
---
Оставшиеся до четырёх часов тянулись невыносимо медленно. Ты перемерила три гардероба, прежде чем остановилась на простом чёрном платье и джинсовке. Волосы распустила, потом собрала в хвост, потом снова распустила. В итоге оставила как есть, только подкрасила ресницы и нанесла прозрачный блеск для губ.
В три тридцать ты уже стояла у входа в кафе «Антресоль». Это было маленькое, уютное место с большими панорамными окнами, выходящими на реку. Внутри играла тихая джазовая музыка, пахло корицей и свежемолотым кофе.
Ты вошла. Народу действительно почти не было — только пожилая пара в углу и девушка за ноутбуком у окна.
Ты села за столик у стены, откуда был виден вход. Заказала американо, просто чтобы занять руки. Каждую минуту ты бросала взгляд на дверь.
В четыре часа ровно дверь открылась.
Адель вошла, и у тебя перехватило дыхание.
На ней не было ничего из того, что ты привыкла видеть в студии. Ни облегающих лосин, ни старой футболки, ни собранных в тугой пучок волос. Она была в свободном бежевом свитере, который сползал с одного плеча, и потёртых джинсах. Волосы были распущены и слегка влажные, будто она только что вышла из душа. На лице — ни грамма макияжа.
Она выглядела... обычной. Уставшей. И от этого — невероятно красивой. Настоящей.
Она заметила тебя, и на её губах заиграла лёгкая, почти робкая улыбка. Она подошла к твоему столику, села напротив и, не говоря ни слова, положила на стол маленький, свёрнутый в трубочку лист бумаги, перевязанный белой ниткой.
— Это тебе, — сказала она тихо. — Открывай.
Ты развязала нитку и развернула лист. Внутри был рисунок. Но не твой. Её.
На листе была изображена девушка, сидящая на подоконнике. Свет луны падал на её лицо, делая черты мягкими, почти прозрачными. В руках она держала блокнот и карандаш, но смотрела не в него, а в окно, на дождь. В её глазах застыла тоска и надежда одновременно.
Это была ты.
Ты подняла глаза на Адель. Она смотрела на тебя в упор, и в её взгляде не было ни игры, ни вызова. Только усталая, обнажённая искренность.
— Я тоже умею рисовать, — сказала она тихо. — Просто никогда не хотела показывать. Но для тебя... я сделала исключение.
Она протянула руку через стол и накрыла твою ладонь своей. Её пальцы были тёплыми и чуть шершавыми от мозолей.
— Я хочу, чтобы ты знала, Т/И, — продолжила она, не отводя взгляда. — Я не умею быть нормальной. Я не умею быть удобной. Я буду исчезать, буду срываться, буду молчать, когда тебе нужно будет, чтобы я говорила. Но я обещаю тебе одну вещь.
Она сжала твою руку крепче.
— Я никогда не солгу тебе. Никогда. Что бы ни случилось. Даже если правда будет больнее лжи.
Ты смотрела на неё, и в груди разрасталось что-то огромное, тёплое, пугающее. Ты поняла, что пропадаешь. Окончательно и бесповоротно.
— Я тебе верю, — сказала ты, и эти слова прозвучали как клятва.
Адель улыбнулась — впервые по-настоящему, открыто, без тени той привычной горькой усмешки. И в этой улыбке было столько света, что ты забыла, как дышать.
Официантка принесла твой американо и приняла заказ Адель — капучино с миндальным сиропом. Вы сидели напротив друг друга, и между вами на столе лежал рисунок — твой портрет, нарисованный её рукой.
Начало было положено.
Ты сидишь напротив неё в этом маленьком кафе, сжимая в руках её рисунок. Она только что подарила тебе частицу себя, которой не делилась ни с кем.