Глава 25. Дамир.
*Год назад.*
Я стоял у окна, глядя на серые улицы города, которые в этот вечер казались особенно унылыми. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря выхватывал из мрака частицы пыли, танцующие в воздухе. В руке я сжимал старый, пожелтевший конверт, который нашел в вещах матери.
Моя жизнь всегда была выстроена по линейке. Жесткая дисциплина, бесконечные тренировки, холодный расчет. Я привык быть идеальным инструментом в руках тех, кто считал, что может мной управлять. Но внутри меня жил зверь, который питался одной единственной эмоцией — ненавистью.
Ненавистью к человеку, который когда-то назвал мою мать любимой, а затем вычеркнул её из своей жизни, оставив одну с ребенком на руках.
Я помню тот день, когда впервые услышал имя «Элина».
Сначала это было просто имя в документах, случайная зацепка в расследовании, которое я вел втайне от всех. Дочь. У него была другая семья. Другая жизнь, идеальная, глянцевая, построенная на лжи и предательстве. Пока моя мать увядала от печали и болезней, он создавал «рай» для другой женщины и её дочери.
Я помню, как в первый раз увидел её фотографию.
Я ожидал увидеть кого-то, кто будет похож на него. Такую же высокомерную, холодную, привыкшую получать всё по щелчку пальцев. Но с фото на меня смотрела девушка с глазами, в которых было столько чистоты и невинности, что мне на мгновение стало тошно от самого себя. Она не была частью его грехов. Она была такой же жертвой, просто не знала об этом.
*«Ты — его слабость, Элина, — прошептал я тогда, глядя на снимок. — И ты станешь моим оружием»*.
Весь мой план был прост и жесток. Я хотел подобраться к ней, втереться в доверие, стать для неё тем единственным человеком, которому она сможет открыться. А затем, когда она привяжется ко мне настолько, что не сможет дышать без меня, я разрушу её мир. Я хотел, чтобы она почувствовала ту же пустоту, ту же безысходность, которую чувствовала моя мать каждую ночь в течение двадцати лет.
Я представлял, как её лицо исказится от ужаса, когда она узнает, кто я. Как её любовь превратится в пепел, когда она поймет, что всё наше сближение было лишь частью тщательно продуманного спектакля.
Но была одна проблема.
Чем больше я узнавал о ней, чем чаще видел её издалека, тем сильнее я осознавал, что моя ненависть начинает давать трещину. Она была... настоящей. В мире, где все носили маски, Элина была единственной, кто не пытался казаться кем-то другим.
Я ненавидел себя за эту слабость. Я каждое утро заставлял себя помнить о слезах матери, о её бледном лице и пустых глазах. Я напоминал себе, что эта девушка — дочь врага. Что любой жест нежности в её сторону — это предательство памяти моей семьи.
Но когда я впервые заговорил с ней, когда почувствовал этот её наивный, искренний смех, мой план начал рассыпаться на глазах.
Я пришел, чтобы уничтожить её. Но в тот самый первый день я понял, что в этой войне нет победителей. Потому что, пытаясь отравить её жизнь, я медленно начал отравлять свою собственную — любовью, которой не должно было существовать.
Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу.
*«Прости меня, мама, — подумал я тогда. — Но я не знаю, смогу ли я её ненавидеть»*.