Самый родной человек.

Я проснулась от света.

Солнце било прямо в окно, в комнате уже было жарко, хотя часы показывали начало восьмого. Где-то на улице перекрикивались петухи, и в форточку тянуло свежестью — утренней, ещё сырой от росы.

Я натянула шорты, майку, сунула ноги в резиновые шлёпки и вышла во двор.

Бабушка уже возилась в курятнике. Она стояла спиной ко мне, рассыпала зерно, и куры сбегались со всех ног, радостно кудахча и толкаясь.

— Доброе утро, — сказала я, подходя.

— Уже встала. — Бабушка обернулась, стряхнула ладони. — Сходи в сарай, там ведро с комбикормом. Я этих обжор сегодня ещё не кормила, а они уже на меня косо смотрят.

Я засмеялась и пошла в сарай. Внутри пахло сеном, деревом и пылью. Я нашла ведро, вернулась и помогла бабушке рассыпать корм по кормушкам. Куры набрасывались на еду, смешно дёргая головами, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Всё как в детстве. Те же куры, тот же сарай, тот же запах утра.

И ни следа от него.

Мы вернулись в дом. Я умылась холодной водой из-под крана — кожа приятно заколола — и села за стол. Бабушка уже поставила чайник, нарезала хлеб, достала масло, варенье и кувшин с топлёным молоком.

— К Зинаиде сегодня схожу, — сказала она, наливая мне чай. — Она рассаду обещала, хорошую, крепкую. Составишь компанию?

— Конечно, — кивнула я, откусывая хлеб с маслом.

После завтрака я помогла бабушке убрать со стола, и мы вышли. Деревня уже жила полной жизнью — где-то лаяли собаки, тарахтел мопед, соседка развешивала бельё. Мы дошли до поворота, и бабушка остановилась у магазинчика тёти Клавы.

— Ты подожди, я мигом, хлеба возьму и спички.

— Ага.

Я осталась на улице, прислонившись к забору. Достала телефон — просто проверить время.

И увидела значок вай-фая. Всего одна-две полоски, но он ловился — видимо, роутер в магазине тянул на крыльцо.

Экран моргнул, и посыпались уведомления, которые копились со вчерашнего дня. Я пролистала: канал с новостями, реклама, напоминание из приложения.

И одно новое сообщение от **неизвестного номера**.

Я смотрела на экран, и сердце сначала замерло, а потом пошло стучать где-то в горле — часто, глухо, как о натянутую струну.

Я не спрашивала «кто это».

Я **знала**.

Этот номер я не сохраняла — я стёрла его неделю назад, когда решила, что хватит. Но цифры впечатались в память намертво. Я узнала бы их из тысячи.

Он.

*«Привет, Элина. Ты исчезла, не попрощавшись. Я скучаю. По тебе. По твоему голосу. Когда я тебя снова увижу? Напиши мне. Буду ждать.»*

Я стояла с телефоном в руке, и солнце светило, и бабушка где-то внутри магазина смеялась с тётей Клавой, и куры кудахтали во дворе — но весь мир сузился до этих строк на холодном стекле.

Я не отвечала. Я просто смотрела, чувствуя, как внутри поднимается глухая, липкая волна страха.

Из-за угла вышла бабушка с хлебом и спичками в руке, улыбнулась:

— Ну что, пошли?

Я убрала телефон в карман.

— Пошли, — ответила я, и голос прозвучал ровно.

Но я знала: он не отстанет. Он нашёл меня здесь. Значит, найдёт где угодно.

Мы пошли дальше — к дому Зинаиды.

Бабушка что-то рассказывала про рассаду, про то, какие помидоры в прошлом году выросли, про соседского кота, который повадился спать на её грядках. Я кивала, вставляла «ага» и «угу» в нужных местах, но мысли были не здесь.

Они крутились вокруг телефона в кармане. Вокруг непрочитанного сообщения, на которое я не ответила.

*«Тот, кто теперь всегда будет рядом»* — написала я тогда, вчера, уже представляя его лицо, когда он печатал эти слова. Наверняка улыбался. Спокойно, уверенно, как человек, который привык получать то, что хочет.

Я сжала кулаки в карманах.

— Пришли, — сказала бабушка, останавливаясь у калитки. — Ты зайдёшь или на улице постоишь?

— На улице постою, — ответила я. — Воздухом подышу.

Бабушка чмокнула меня в щёку и скрылась за калиткой. Я осталась одна.

Присела на скамейку у забора, достала телефон и открыла сообщение снова. Перечитала. Потом ещё раз.

И вдруг заметила — сообщение было **прочитано**.

Я похолодела.

Не просто доставлено — прочитано. Галочки стали синими. Значит, пока я стояла в магазине с бабушкой, пока шла сюда — он заходил в чат, видел, что я ничего не ответила.

Или всё ещё смотрит.

Я глянула на статус «онлайн» — и сердце пропустило удар.

**Был(а) только что.**

Он сидел в телефоне прямо сейчас. И ждал.

Я торопливо зашла в настройки, выключила уведомления для этого чата, убрала галочки о прочтении в настройках мессенджера. Пальцы прыгали, я дважды промазала по кнопкам.

Когда закончила, выдохнула.

Но легче не стало.

Потому что в этот момент телефон завибрировал в руке.

Новое сообщение от него.

*«Я вижу, ты прочитала. Почему молчишь, Элина? Я тебя обидел? Или ты просто рада меня видеть? Напиши хоть слово. Скучаю.»*

Я закусила губу.

Первый порыв был — заблокировать. Нажать пару кнопок, и он исчезнет. Но я знала: он просто найдёт другой номер. Или приедет сам.

Я набрала ответ — короткий, жёсткий:

*«Оставь меня в покое.»*

Отправила, не давая себе передумать.

И тут же, словно он только этого и ждал, пришёл ответ:

*«Не могу. Ты же знаешь. Мы созданы друг для друга.»*

Я выключила экран и убрала телефон в карман глубоко-глубоко, будто он мог укусить меня через ткань.

Из калитки вышла бабушка, неся в руках картонную коробку с зелёными ростками.

— Ну всё, красавица моя, есть у нас помидорки на этот год! — Она сияла. — Ты чего такая бледная? Не приболела?

— Нет, бабуль, — сказала я, вставая и натягивая улыбку. — Всё хорошо.

Мы пошли обратно. Бабушка снова что-то рассказывала, а я смотрела на дорогу, на заборы, на котов и собак, и пыталась заметить хоть что-то необычное. Чужую машину. Фигуру вдалеке. Лицо, которого здесь быть не должно.

Никого.

Но я знала: он где-то там.

Домой мы вернулись через полчаса. Бабушка принялась пересаживать рассаду в ящики, а я сказала, что хочу прилечь — голова разболелась.

Я закрылась в своей комнате, села на кровать и уставилась в стену.

Нужно что-то делать.

Здесь я в безопасности, пока он не знает адреса. Но он знает деревню. Он узнал, куда я уехала. Вопрос времени — когда он узнает дом.

Я достала телефон, открыла разговор с ним и нажала «Заблокировать».

Экран моргнул, и чат исчез.

Я отключила звук, положила телефон экраном вниз на тумбочку и закрыла глаза.

Тишина.

Вечер тянулся медленно, как патока.

Мы с бабушкой пообедали, потом она задремала в кресле под телевизор, а я сидела на крыльце и смотрела, как солнце ползёт к горизонту, разливаясь по небу оранжевым и розовым.

Воздух был тёплым и густым, пахло нагретой травой и пылью. Где-то стрекотал сверчок. Обычный летний вечер.

Но в груди уже сидело тянущее, ноющее чувство — предвкушение расставания. Завтра утром я уезжаю. И когда теперь увижу бабушку снова — неизвестно.

Я обняла колени руками и смотрела, как куры одна за другой забираются в курятник. Машина отца приедет в пять утра. Мы попьём чаю, я сяду в машину, и деревня останется за стеклом — всё дальше, дальше, пока не скроется за поворотом.

— Что сидишь, как потерянная? — Бабушка вышла на крыльцо, зябко кутаясь в кофту. — Вечереет уже, в дом иди.

— Сейчас, бабуль, — улыбнулась я. — Ещё пять минут.

Она покачала головой, но не стала настаивать. Только погладила меня по голове и ушла греметь посудой.

Я посидела ещё немного, а потом заставила себя встать. Пора собираться.

В комнате было уже сумеречно. Я включила торшер — тёплый жёлтый свет залил стол, кровать, раскрытый рюкзак.

Я сложила вещи: пару футболок, шорты, зарядку. Всё просто, без лишнего. Но, засовывая руку в боковой карман рюкзака, я нащупала бумажки.

Пальцы узнали это раньше, чем глаза.

Я вытащила — и на свет появились **те самые записки**. Смятые, сбившиеся в комок, которые я сунула туда, когда уезжала из дома. Я думала, что выбросила их. Я хотела их выбросить.

Но, видимо, в последний момент рука дрогнула, и они перекочевали в рюкзак вместе с остальным хламом.

Я сжала записку в кулаке. Края бумаги впились в ладонь.

Второй порыв — разорвать. Выбросить в мусорку, сжечь, утопить — сделать так, чтобы их больше не существовало.

Я подошла к ведру. Занесла руку.

И замерла.

Пальцы не разжимались.

Я смотрела на свою руку, на бумагу, сжатую в кулаке, и не могла понять — почему я не могу это сделать. Почему, чёрт возьми, я **не могу** это выбросить?

В голове пронеслось: *«Потому что это доказательство. Если что-то случится — это единственное, что у меня будет. Бумага. Его почерк. Слова, которые он писал.»*

Или, может быть, я просто боялась, что если выброшу — он почувствует. И разозлится.

Я опустила руку.

Сунула записки обратно в боковой карман, подальше, на самое дно. Не выбросила. Не смогла.

— Элина! — позвала бабушка из кухни. — Иди чай пить!

Я глубоко вздохнула, поправила футболку и вышла из комнаты.

На кухне было тепло и уютно. Бабушка налила чай в мою любимую кружку — белую, с синими васильками. Поставила на стол тарелку с печеньем, варенье, кусочек домашнего сыра.

Мы сидели друг напротив друга. Чайник тихо закипал, в окно глядела тёмная улица.

— Ну что, завтра уже в город, — сказала бабушка, помешивая чай ложечкой. — Не хочется отпускать тебя.

— Я тоже не хочу уезжать, — тихо сказала я. — Здесь так спокойно. А там...

Я осеклась.

— А что там? — Бабушка подняла на меня глаза — внимательные, светлые, всё замечающие.

— Ничего, — улыбнулась я. — Просто дела. Учёба. Всё как обычно.

Бабушка помолчала. Потом потянулась через стол и накрыла мою руку своей — тёплой, шершавой, с натруженными пальцами.

— Ты если что — знай. Я всегда тут. В любой момент приедешь. Поняла?

У меня защипало в носу.

— Поняла, бабуль.

Мы допили чай. Я помыла кружки, вытерла стол. Бабушка пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе, а я вернулась в комнату.

Поставила будильник на **4:00 утра**.

Лучше проснуться пораньше, чтобы ещё хоть полчаса посидеть с ней перед отъездом, надышаться этим воздухом, запомнить этот дом.

Я выключила свет и легла.

В темноте, под мерное тиканье часов, я смотрела в потолок и думала. О записках, которые не смогла выбросить. О нём, который где-то там, за пределами этой тихой деревни. О том, что ждёт меня дома.

### 4:00 утра

Будильник прозвенел тихо, но я уже не спала.

Я лежала с открытыми глазами и смотрела, как за окном начинает светлеть небо. Серое, предрассветное, тихое.

Я встала, умылась, оделась. Рюкзак уже был собран с вечера — осталось только застегнуть.

На кухне горел свет.

Бабушка уже сидела за столом. Перед ней стояли две чашки с дымящимся чаем, тарелка с горячими блинами, масло, варенье — как в первый день.

— Садись, — сказала она просто. — Подкрепись перед дорогой.

Я села. Мы ели молча, но это было хорошее молчание — тёплое, родное, когда слова не нужны.

Где-то далеко загудела машина. Отец не опаздывал.

Когда мы допили чай, бабушка встала, подошла ко мне и обняла. Крепко, по-настоящему, так, как умеют обнимать только бабушки.

— Звони, — сказала она мне в макушку. — И приезжай. Я всегда жду.

— Обязательно, — сказала я, и голос дрогнул.

В окно ударил свет фар.

Я подхватила рюкзак, чмокнула бабушку в щёку и вышла на крыльцо. Отец уже открывал багажник, зевнув:

— Ну что, доча, поехали?

Я обернулась. Бабушка стояла в дверях, кутаясь в кофту, и махала мне рукой.

Я махнула в ответ, села в машину и закрыла дверь.

Деревня поплыла за окном — дома, заборы, куры, последний поворот.

Я смотрела вперёд, на дорогу, и думала: *«Я вернусь. Обязательно вернусь."*

Дорога обратно была другой.

Три дня назад я ехала сюда, чувствуя, как с каждым километром страх отпускает плечи. А теперь — наоборот. С каждым километром к городу груз возвращался. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как поля сменяются лесами, леса — посёлками, а посёлки — серыми пятнами промышленных зон.

Отец молчал. Только на середине пути, на той же заправке, сказал:

— Будешь что-нибудь?

— Нет, — ответила я.

Он купил два кофе и один пирожок, сунул мне в руку стакан:

— Пей. Дорога длинная.

Я взяла. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от нервов.

Солнце поднялось высоко, день был жарким, но я не снимала кофту. Она была как панцирь.

Где-то на подъезде к городу мы попали в пробку. Машины стояли длинной вереницей, слышались сигналы, и я вдруг остро, до рези в глазах, захотела обратно. В деревню. На крыльцо. Чтобы пахло травой и бабушкиными пирогами.

— Ничего, — вдруг сказал отец, не глядя на меня. — Город — он тоже ничего. Жить можно.

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, и лицо его было спокойным, почти добрым.

— Ты это... — он кашлянул, — если что надо — звони. Не только бабушке.

У меня защипало в носу.

— Хорошо, пап.

— Я серьёзно, — он всё ещё не смотрел на меня, и от этого слова звучали как-то особенно честно. — Я понимаю, что мы редко... ну, не важно. Просто знай.

— Я знаю, — сказала я.

Он кивнул и включил поворотник.

Дом встретил меня тишиной.

Квартира пахла затхлостью — три дня закрытых окон давали о себе знать. Я зашла, поставила рюкзак в прихожей, разулась.

На столе в кухне лежал лист бумаги.

Я замерла.

Нет. Только не это. Только не сразу.

Я подошла медленно, с бешено колотящимся сердцем.

Это была записка от мамы:

*«Элина, в холодильнике суп. Я у тёти Иры. Вернусь поздно. Целую.»*

Я выдохнула так, что дрожь прошла по всему телу.

Просто мама. Просто записка.

Я сжала листок в руке и села на табуретку.

Вокруг было тихо. Часы тикали на стене. За окном шумел город.

Я была дома.

Но чувство, что я в клетке, уже возвращалось, тяжестью оседая в груди.

Я достала телефон.

Проверила уведомления.

Ничего.

Ни от него, ни от Карины.

Тишина.

Я сидела на кухне, сжимая мамину записку, и слушала, как за стеной кто-то включает телевизор.