История необычной волшебницы

Глава 46

Когда я вошла в Хогвартс, замок будто понял, что сегодня произойдёт не просто стычка — наступит перелом. Даже портреты не опускали глаза, а смотрели прямо, словно хотели запечатлеть этот день навсегда.

Я шла к башне прорицаний не по коридорам, а сквозь тени: они сплетались подо мной, делая шаги бесшумными, почти невесомыми. Узоры на коже теплели, будто узнавали путь.

На лестничной площадке башни я остановилась. Здесь всё ещё пахло старыми книгами и пылью, и этот запах вонзился в память, как острый осколок: я вспомнила, как однажды мы с Тео прятались здесь от дождя, смеялись над нелепыми предсказаниями профессора Трелони, и мне казалось, что мир устроен просто — если не делать зла, всё будет хорошо.

Тьма зашипела, стирая это воспоминание.

«Не думай. Действуй», — шептала она.

Я подняла руки. Узоры вспыхнули багровым, и я почувствовала, как тьма течёт по ним, собирается в ладонях, становится плотной, осязаемой, готовой к удару.

В этот момент дверь распахнулась, и на площадку выбежала профессор Трелони. Её глаза были расширены, шаль сползла с плеч, а в руке она сжимала хрустальный шар, будто он мог её защитить.

— Нет, — выдохнула она, глядя на узоры на моей коже. — Девочка, остановись. Ты не понимаешь, что делаешь!

Я не ответила. Тьма не давала мне слов — она давала только силу.

— Уходи, — процедила я, и мой голос звучал как чужой, низкий, тяжёлый. — Пока можешь.

Трелони покачала головой, будто не слышала меня или не хотела слышать.

— Я видела, что с тобой будет, — прошептала она. — И я не позволю этому случиться.

Она подняла шар, и в нём вспыхнул свет — не яркий, не ослепляющий, а мягкий, как воспоминание о солнце. Тьма внутри меня взвыла, чувствуя угрозу.

Резкий взмах руки — и чёрная волна ударила в неё, не сбивая с ног, а заставляя шар погаснуть, а саму Трелони — отступить, прижимая руки к груди, будто ей стало холодно до костей.

— Прости, — прошептала я, и это слово обожгло язык, потому что оно было моим, не тьминным. — Но я не могу остановиться.

Я вошла в башню. В центре комнаты стоял старый стол, покрытый тканью с вышитыми звёздами. Под ним, я чувствовала, пульсировала магия башни — тонкая, хрупкая, но упрямая, цепляющаяся за каждый камень.

Узоры на моих руках вспыхнули, и тьма хлынула из меня, не как заклинание, а как дыхание, проникая в стены, в пол, в само основание башни. Я не разрушала её — я заставляла её забыть, кем она была.

Башня застонала. Не звуком, а вибрацией, которая отдавалась в груди, в зубах, в каждой клетке тела. Камни начали крошиться, витражи трескались, а воздух становился тяжёлым, будто сам Хогвартс пытался задержать дыхание.

И тогда я услышала крики. Не один — множество. Крики снизу, из коридоров, из залов. Кто‑то звал на помощь, кто‑то выкрикивал моё имя.

Среди них был голос Тео.

Он прорвался сквозь гул разрушения, сквозь шёпот тьмы, сквозь все приказы, которые я должна была выполнять.

— Вэлари! — кричал он, поднимаясь по лестнице, не думая о том, что башня может рухнуть ему на голову. — Остановись! Пожалуйста!

Я обернулась. Он стоял в проёме, бледный, с палочкой в руке, но не поднимал её. Он смотрел на меня так, будто видел не тьму, не узоры, не хозяйку разрушения — а меня.

— Не делай этого, — выдохнул он. — Пожалуйста. Если где‑то там ещё есть ты — не делай этого.

Тьма взвыла: «Он мешает. Сотри его. Сотри всё».

Узоры на коже стали почти чёрными, будто пытались заглушить его голос. Тьма подсказывала мне нужные слова, выстраивала их в ровные, острые фразы, каждая из которых должна была вонзиться глубже любого проклятия.

Я посмотрела на него и сказала то, что должна была сказать:

— Ты зря пришёл, — мой голос был ровным, ледяным, отточенным до бритвенной остроты. — Ты всегда был для меня просто удобным человеком, который вовремя появлялся и вовремя исчезал. Я никогда не нуждалась в твоей вере. Я никогда не хотела, чтобы ты меня спасал. И сейчас ты просто мешаешь. Уходи. Забудь меня.

Каждое слово падало, как камень, и я видела, как они бьют в него, как ломают что‑то внутри. Его лицо исказилось не от физической боли, а от того, как эти слова стирали всё, что он хранил во мне.

— Нет, — прошептал он, будто пытался удержать эти слова, не дать им стать правдой. — Ты не можешь так говорить. Ты не можешь быть такой.

— Могу, — холодно ответила я. — И я такая. Прими это.

Палочка дрогнула в его руке, но он не поднял её. Он не мог проклясть то, что когда‑то любил.

А тьма внутри меня довольно мурлыкала: «Вот оно. Теперь он сломается. Теперь он уйдёт и не вернётся».

Но где‑то глубоко внутри меня что‑то сопротивлялось этому «вот оно». Это слово звучало как поражение.

Тео сделал шаг вперёд, будто хотел дотянуться до той меня, которая когда‑то смеялась в этой башне.

— Если ты скажешь это ещё раз, — тихо произнёс он, — если ты повторишь эти слова и не дрогнешь, я поверю. Но скажи их ещё раз. Скажи, глядя мне в глаза.

Узоры на моей коже пульсировали, требуя закончить, добить, стереть всё, что напоминало о прошлом. Тьма шептала: «Скажи. Скажи ещё раз. Пусть он поймёт, что между вами ничего нет».

Я посмотрела ему прямо в глаза и повторила, не дрогнув:

— Между нами ничего нет. Никогда не было. Ты просто видел то, чего не существовало.

Он пошатнулся, будто от удара. Его пальцы побелели, сжимая палочку, но он так и не поднял её.

— Тогда я уйду, — тихо сказал он, и в его голосе не было упрёка — только усталость, тяжёлая, как свинец. — Я уйду и не вернусь.

И он развернулся. Каждый его шаг отдавался во мне чем‑то, что тьма не могла заглушить до конца.

Башня снова содрогнулась, и магия, которую я вытягивала, хлынула в меня, усиливая узоры, делая их почти непрозрачными, как чёрный лёд.

Снаружи раздался голос Дамблдора — спокойный, твёрдый, будто он знал, что этот момент наступит, и ждал его.

— Довольно, Вэлари, — произнёс он, стоя на нижней площадке, не поднимая палочки. — Ты сделала достаточно.

Я не обернулась. Я стояла посреди башни, чувствуя, как тьма празднует победу, а где‑то под ней, глубоко внутри, тихо ныла та самая душа, которую я только что заставила замолчать.

Когда я вернулась в поместье Реддлов, никто не кричал. Никто не бросался обвинениями. Это было страшнее криков.

Отец посмотрел на узоры, которые теперь не тускнели, а горели холодным, ровным светом, будто стали частью меня.

— Ты выполнила приказ, — спокойно произнёс он. — Башня разрушена. А тот, кто мог бы тебя остановить, теперь не станет.

Беллатриса стояла рядом, её лицо было бесстрастным, но в глазах читалось удовлетворение, которое было острее любого проклятия. Она смотрела на меня не как на дочь, а как на безупречное оружие.

— Ты сказала нужные слова, — тихо добавила она. — Иногда клинок острее, когда он из языка. Ты поняла это.

Я молчала. Я не оправдывалась. Я знала: оправдания здесь не работают.

Беллатриса наконец подошла ко мне. Её шаги были бесшумными, но от них по полу расходились тонкие трещины.

— Завтра будет новое задание, — прошептала она. — Ещё важнее. Ещё окончательное.

Я опустила голову. Узоры на коже тихо пульсировали, будто знали: с каждым шагом тьма забирала всё больше, а то, что оставалось от меня, становилось всё тише.