История необычной волшебницы

Глава 20

Деревня встретила меня тишиной, которая была страшнее крика. Дома стояли, словно тёмные провалы окон хранили чужие тайны, собаки не лаяли, даже ветер здесь будто ступал на цыпочках. Тьма внутри меня пульсировала в такт этой тишине — я чувствовала, как магия деревни сопротивляется, но уже слабеет, уступая напору моей силы.

Я шла по центральной улице, не прячась. Зачем? Пусть видят. Пусть знают, кто пришёл.

Из полутёмного переулка выскользнула фигура в плаще — тот самый шпион, о котором говорил отец. Он замер, увидев меня, и в его глазах мелькнуло узнавание.

— Валерия… — прошептал он, будто надеялся, что это имя сможет удержать тьму. — Ты не должна быть здесь. Ты не такая.

Я остановилась. Моя палочка слегка дрогнула в руке, но не от неуверенности — от нетерпения. Тьма жаждала действия.

— Я такая, какой должна быть, — спокойно ответила я.

Шпион попятился, пока не упёрся спиной в шершавую стену дома. Его пальцы судорожно сжали край мантии, будто он надеялся, что ткань сможет его защитить.

— Ты не понимаешь, что творишь, — выдохнул он. Голос дрожал, но в нём прорезалась неожиданная твёрдость. — Эта тьма… она не просто меняет тебя. Она стирает. Ты уже не чувствуешь боли, не чувствуешь страха, а потом перестанешь чувствовать вообще всё. И тогда даже твой отец не сможет тебя вернуть.

Я чуть приподняла бровь. Тьма внутри меня шевельнулась, довольная тем, что кто‑то смеет рассуждать о её власти — ей нравилось, когда люди цеплялись за старые понятия, за мораль, за жалость. Палочка в моей руке тихо затрещала, и по её поверхности пробежали тонкие чёрные искры.

— Возвращать? — усмехнулась я. — Отец не собирается меня возвращать. Он хочет, чтобы я стала тем, кем должна быть. А ты… ты просто боишься того, чего не понимаешь.

— Я боюсь не силы, — тихо ответил он, и в его глазах мелькнуло то, чего я не ожидала увидеть, — жалость. — Я боюсь, что ты сама себя потеряешь. И никто этого даже не заметит, потому что все будут слишком заняты тем, чтобы тебя бояться.

На мгновение тьма будто запнулась. Где‑то глубоко внутри, под слоями древней магии, что‑то шевельнулось — тень воспоминания: как в детстве я пряталась за юбкой матери, когда отец в гневе швырял заклинания в стены, и как этот же самый шпион тогда незаметно вывел меня через чёрный ход, шепнув: «Беги, малышка, беги».

Но тьма тут же накрыла это воспоминание, как тяжёлое одеяло глушит любой звук. Её голос прозвучал внутри меня чётко и холодно: «Слабость. Он — слабость. Убери её».

— Хватит, — мой голос прозвучал ровно, без гнева, оттого ещё страшнее. — Ты знаешь слишком много. И говоришь слишком много. Отец предупреждал: если кто‑то из его людей начнёт сомневаться — их нужно устранять. Чтобы не было слабости. Чтобы не было сомнений.

— Значит, вот оно как, — прошептал он, и на его лице проступила странная, почти горькая улыбка. — Ты теперь просто инструмент. Даже не палач, а… механизм.

Палочка в моей руке дрогнула, и тьма внутри радостно взвыла, предвкушая действие. Я подняла её, не целясь специально — мне не нужно было целиться. Камень в палочке вспыхнул алым, и заклинание сформировалось само, вытягивая силу из самой земли, из тишины деревни, из страха этого человека.

— Авада Кедавра, — произнесла я вслух, и зелёный луч сорвался с кончика палочки — быстрый, безжалостный, неотвратимый.

Он даже не успел ничего сказать. Луч ударил его в грудь, и на долю секунды в его глазах отразилось не удивление, не боль — только бесконечная усталость, будто он давно ждал этого конца. Тело рухнуло на землю, а тишина вокруг стала ещё гуще, словно сама деревня затаила дыхание.

Я опустила палочку. Камень в ней тускло мерцал, будто насытившись. Тьма внутри довольно вздохнула, её пульсация стала ровнее, спокойнее.

— Не смотри на меня так, — прошептала я в пустоту, хотя рядом уже никого не было. — Это не я. Это необходимость.

Но даже сама себе я не верила.

Повернувшись, я пошла дальше по улице, оставляя за спиной безмолвную деревню, остывающее тело и ту часть себя, которая ещё могла бы колебаться. Тьма теперь чувствовала себя увереннее — она знала, что граница перейдена и возврата к прежней нерешительности уже не будет. Ветер всё так же осторожно шевелил листья, но теперь он не казался осторожным — он казался покорным.