Обреченные на связь

Мой личный ад продолжался около трех лет. Три бесконечных, серых года, которые слились в один кошмарный круговорот: в школе меня ждали ежедневные издевательства, толчки в спину и злые насмешки, а дома — вечные, удушающие упреки отца и лицемерное молчание матери. Я терпела. Тогда я молча глотала слезы, искренне веря, что это и есть моя цена за приютское прошлое.

Пока не наступил тот самый день в третьем классе.

Была весна. Солнце жарило нещадно, и от асфальта школьного двора шел тяжелый, душный жар. Меня снова окружили. Клоэ со своей неизменной ядовитой ухмылкой стояла чуть поодаль, а дорогу мне преградили трое крепких пареньков из параллельного класса. Сильный толчок в грудь — и я снова полетела на землю, больно ободрав ладони о мелкие камни.

Я лишь устало посмотрела вверх, на ослепительно яркое солнце. Мне было так жарко, так тошно. Один из парней, ухмыляясь под одобрительный смех Клоэ, замахнулся, готовый ударить меня прямо по лицу. Я инстинктивно зажмурилась, вжав голову в плечи и застыв в ожидании привычной вспышки боли.

Прошла секунда. Пять секунд. Но ничего не произошло.

Вместо удара по собственному лицу я услышала глухой, сочный стук, а затем — возмущенный, полный боли и шока вскрик обидчика. Я испуганно открыла глаза.

Прямо передо мной стоял наш новенький, Лиам. Вечно с растрепанными черными волосами, слегка хулиганистый мальчишка, который перевелся в наш класс всего несколько дней назад. Он тяжело дышал, а его кулак всё еще был сжат — секунду назад он без раздумий и со всей силы съездил моему обидчику прямо в нос.

Парень с разбитым носом отпрянул, размазывая кровь по лицу. Новенький лихо развернулся к двум остальным, и в его глазах горел такой бешеный, дикий огонек, что Клоэ со своей бандой предпочли не связываться. Они что-то злобно буркнули и поспешно ретировались в сторону школы.

Мальчишка проводил их презрительным взглядом, а затем повернулся и посмотрел на меня сверху вниз своими яркими зелеными глазами. Он не протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Не стал утешать или спрашивать, больно ли мне. Вместо этого он презрительно фыркнул.

— Эй, долго валяться собралась? — грубо бросил он, засунув руки в карманы брюк. — Защищаться не пробовала? Или тебе нравится, когда тебя бьют? Слабачка.

Я совершенно опешила. Вместо привычного страха или обиды внутри меня колыхнулось чистейшее, детское изумление. Я продолжала сидеть в пыли и испуганно смотреть на него снизу вверх, даже не пытаясь подняться. Лиам стоял напротив солнца, его растрепанные волосы забавно топорщились во все стороны, а на кулаке уже наливалась первая ссадина.

Видя, что я замерла как истукан, мальчишка шумно закатил глаза и всё-таки протянул мне свою узкую ладонь.

— Чего вылупилась? — ворчливо бросил Лиам, нетерпеливо шевельнув пальцами. — Вставай давай, земля холодная. То есть, горячая. Короче, хорош сидеть.

Я перевела взгляд с его лица на протянутую руку. За все три года травли это был первый раз, когда кто-то в этой чертовой школе протянул мне руку вместо того, чтобы толкнуть. Пальцы Лима были испачканы в меле и школьных чернилах, но для меня эта ладонь в тот момент показалась самым надежным спасательным кругом в мире.

Я нерешительно протянула свою ладошку и ухватилась за него. Лиам со всей силы дернул меня вверх, помогая наконец-то встать на ноги и обрести опору под ногами.

Прозвенел громкий школьный звонок. В класс мы с Лиамом зашли молча, не проронив ни слова, и сразу разошлись по своим местам. Одноклассники косились на нас с явным недоумением, но подойти никто не решился. Учителя еще не было.

Я опустилась на свою заднюю парту и достала из кожаного портфеля учебники и аккуратные тетрадки. Девчонки, сидящие впереди меня, тут же злорадно переглянулись. Они синхронно повернулись ко мне и уже было потянулись своими тонкими руками к моим вещам, чтобы по привычке выкинуть их на пол или порвать. Я сжалась, готовая к очередной порции унижения.

Но дотянуться до моих тетрадей они не успели.

Прямо на середину нашей парты со свистом и оглушительным грохотом упал тяжелый рюкзак. Девочки испуганно отшатнулись. Над нами вырос Лиам. Он смерил их ледяным, презрительным взглядом и дерзко кивнул головой в сторону учительского стола.

— Чего уставились? — грубо оборвал он их. — Развернулись и смотрим вперед. Тут нет доски.

Они злобно зыркнули на него, но под его ледяным взглядом всё же предпочли отвернуться. Никто из них не ожидал, что этот новый растрепанный мальчишка решит пойти против системы лицея ради меня.

Лиам с абсолютно невозмутимым видом уселся на стул прямо рядом со мной, доставая из кармана пожеванную ручку. Я ошеломленно смотрела на него, не веря собственным глазам. Моя парта всегда была одиночным склепом, к которому никто не приближался.

— А ... разве твое место не на третьей парте того ряда? — робко и очень тихо спросила я, указывая пальцем на его прежнее место у окна.

Лиам даже не повернул головы. Он резко оборвал меня, открывая чистую тетрадь:

— Нет. Здесь.

С этого самого дня мои школьные будни раз и навсегда перестали быть кошмаром. Тот тяжелый рюкзак, брошенный на мою парту, словно прочертил невидимую, но неприступную границу. Мой одиночный склеп превратился в самую безопасную крепость в классе.

Больше никто в лицее не осмеливался пойти против Лиама. Клоэ и её банда теперь лишь злобно сверлили нас глазами издалека, но подходить близко боялись. А если кто-то из мальчишек и осмеливался по старой памяти отпустить в мой адрес едкую шуточку или попытаться подставить подножку в коридоре, то тут же получал от Лиама точный и болезненный удар по носу. Он не признавал долгих споров и всегда защищал меня без лишних слов.

Мы вечно начали ходить вместе. В столовую, на уроки, со школы — растрепанный Лиам с закинутым за одно плечо рюкзаком и я, с неизменно идеальной осанкой, которой меня так упрямо учил отец. Для всех вокруг мы стали неразлучной и очень странной парой.

При ближайшем знакомстве Лиам оказался на удивление приятным и веселым мальчишкой, с которым можно было смеяться до колик в животе. Правда, в учебе у него дела совсем не клеились. Французская грамматика казалась ему китайской грамотой, а цифры в тетрадях по математике он путал с упорством, достойным лучшего применения. Учителя часто вздыхали, глядя на его пустые бланки тестов, но теперь уже я незаметно пододвигала к нему свои безупречно выполненные работы, помогая списывать. Это была наша маленькая, честная сделка: он защищал меня от жестокости этого мира, а я спасала его от двоек и гнева учителей.

Втайне от всех я очень надеялась, что дома всё вернется на круги своя. Что родители снова станут мягче, будут хвалить меня за успехи, ведь я перестала приходить из школы грязной и заплаканной, а мои оценки стали еще лучше. Мне так хотелось снова заслужить те редкие мамины объятия и одобрительный голос отца. Но они лишь отмахивались от меня, словно от назойливой мухи. Мои идеальные табеля больше никого не интересовали, потому что в доме произошло настоящее чудо — мама наконец-то забеременела.

Они пытались завести собственного ребенка около двадцати лет. Именно поэтому, отчаявшись, они когда-то и удочерили меня из приюта, сделав своей временной заменой. Но теперь всё изменилось. Я в один миг ушла на второй, а то и на пятый план в этом огромном особняке. Все разговоры, все деньги, всё внимание родителей теперь крутилось только вокруг будущего наследника. Вокруг младенца, который, в отличие от меня, должен был появиться на свет с их «чистой», благородной кровью.

Сначала мне было безумно, до слез обидно. Я чувствовала себя преданной куклой, которую поиграли и выбросили в угол за ненадобностью. Но детская обида быстро сменилась совершенно другим, незнакомым чувством. Я поняла, что вместе с потерей внимания я обрела нечто бесценное. Родители наконец-то перестали давить на меня. Отец больше не караулил у дверей с чашкой горького кофе, мадам Дюпон уволили, а бесконечные кружки и дополнительные секции исчезли из моего расписания. Для своих приемных родителей я официально стала пустым местом, невидимкой в Шестнадцатом округе.

И вопреки всему — мне это нравилось.

Этот холодный дом наконец-то оставил меня в покое. Мне больше не нужно было притворяться и играть чужую роль безупречной дочери Ламберта Леграна. Свободное время я теперь тратила так, как хотела сама. Ведь я знала: что бы ни происходило в этом унылом склепе, завтра утром в школе меня снова будет ждать мой вечно растрепанный Лиам. Мой единственный настоящий мир.

Наши уроки превратились в отлаженную, только нам двоим понятную игру. За окном класса пели птицы, а мадам Бернар монотонно бубнила что-то про исторические завоевания Наполеона. Я сидела, идеально выпрямив спину, и спокойно, внимательно слушала учителя, аккуратным почерком выводя даты в тетради. Настоящая прилежная ученица, гордость школы. А прямо рядом со мной происходило преступление против школьной дисциплины. Лиам, развалившись на стуле, абсолютно игнорировал мадам Бернар. С самым серьезным видом, достойным инженера-авиаконструктора, он сосредоточенно складывал из листа в клетку бумажный самолетик. Его растрепанная челка падала на глаза, а кончик языка от усердия был слегка высунут.

Загнув последнее крыло, Лиам прищурился, оценивая балансировку своего творения. Затем он аккуратно по дуге запустил самолетик прямо над рядами парт. Белый клочок бумаги плавно пролетел через весь класс и приземлился точнехонько на пышную прическу Клоэ. Она испуганно вскрикнула, оборачиваясь, а Лиам в ту же секунду с абсолютно невозмутимым видом уткнулся в пустую тетрадь, делая вид, что усердно записывает тему урока. Я прыснула в кулак, отворачиваясь к окну, чтобы мадам Бернар не заметила мою улыбку. Лиам незаметно толкнул меня локтем под столом и подмигнул. В его компании я впервые в жизни училась быть просто ребенком — совершать глупости, смеяться над строгими учителями и не бояться завтрашнего дня. Мадам Бернар тяжело вздохнула и развернулась к доске, чтобы записать очередную длинную дату. Я воспользовалась моментом, быстро повернулась к Лиаму и, прикрывая рот ладонью, заговорщически прошептала:

— А потом кто-то будет пыхтеть на следующей контрольной и просить списать.

Лиам даже не смутился. Он лениво откинулся на спинку стула, подперев голову рукой, и самодовольно ухмыльнулся, глядя на меня своими хитрыми глазами.

— Кто, я? — так же тихо отозвался он, забавно подвигав бровями. — Лу, брось. Зачем мне пыхтеть, если у меня есть ты? Мы же команда. С меня — носы забияк, с тебя — Наполеон и дурацкие дроби. Всё честно.

Я только покачала головой, изо всех сил сдерживая смех, и вернулась к своей тетради. На душе было удивительно легко. Весь этот огромный, холодный особняк в Шестнадцатом округе с его беременной матерью, ледяным отцом и их «чистой кровью» сейчас казался чем-то далеким и совершенно неважным. Моя настоящая жизнь была здесь, на этой поцарапанной задней парте, под мерный стук мела о доску.

Как только урок закончился и прозвенел спасительный финальный звонок, Лиам тут же вскочил со стула, готовый немедленно бежать домой. Но я задержалась. Мой перфекционизм, въевшийся под кожу за годы отцовской дрессировки, не позволял мне бросить дело на полпути — я просто физически не успела списать всё, что мадам Бернар размашисто начертала на доске.

— Луиза, прекращай, ты и так умная, пошли давай! — нетерпеливо прикрикнул на меня Лиам, переминаясь с ноги на ногу у парты.

Я даже не прекратила записывать. Моя ручка продолжала быстро мелькать по бумаге, выводя аккуратные буквы, пока все остальные ребята, шумя и переговариваясь, спешно укладывали вещи и расходились из класса.

— Нужно дописать, — упрямо буркнула я, уткнувшись в тетрадь.

Лиам лишь вздохнул, потеряв терпение. Одним резким, ловким движением он бесцеремонно выхватил тетрадку прямо у меня из-под носа, громко хлопнул обложкой, закрывая её, и уверенно засунул в мой кожаный портфель. Застегнув замки, он на ходу надел мой портфель на свое второе свободное плечо, крепко схватил меня за руку и потянул за собой к выходу.

— Пошли давай! — весело скомандовал он, увлекая меня за собой по коридору.

И я пошла. Моя ладонь полностью утонула в его теплой, мозолистой руке, а за плечами больше не было тяжелого портфеля — Лиам тащил его сам, совершенно не заботясь о том, как глупо выглядит с двумя рюкзаками сразу. В тот момент я окончательно поняла: этот мальчишка никогда не даст мне снова закрыться в своей безупречной, но такой одинокой скорлупе.

Мы быстро шли по коридору до самого главного выхода из школы, но у массивных стеклянных дверей Лиам вдруг резко остановился. Он всё еще крепко держал меня за руку. Посмотрев на улицу, где у обочины уже выстроились ровные ряды дорогих автомобилей с личными водителями, он заговорщически прищурился. А затем круто развернулся и пошел назад, утягивая меня за собой совершенно в противоположную сторону.

— Куда мы? — испуганно зашептала я, пытаясь затормозить лакированными туфлями. — Лиам, стой! Нас же уже ждут водители! Отец устроит скандал, если машина вернется пустой!

Но он даже не думал останавливаться. Лиам продолжил уверенно тянуть меня за собой по боковым переходам, пока мы наконец не вышли через запасной выход в самый дальний, заброшенный угол школьного двора.

— Ничего страшного, подождут, — легкомысленно бросил он, даже не обернувшись. — А мы пойдем погуляем. Настоящие друзья гуляют после уроков.

Мы подошли к высокому металлическому забору, за которым начинались обычные, живые парижские улочки. Лиам, не теряя ни секунды, ловко перекинул оба наших портфеля через острые прутья прямо на траву по ту сторону, а затем сам ухватился за перекладину и начал быстро перелезать наверх.

Я лишь ужаснулась, прижав ладони к груди, и принялась панически осматривать пустой двор, боясь, что из-за угла вот-вот выйдет директор или строгий охранник. Сердце колотилось где-то в горле.

— Что ты делаешь?! — воскликнула я, округлив глаза от страха. — Лиам, спустись! Это же абсолютно небезопасно, и нас обязательно накажут! Нас исключат из лицея!

Лиам уселся верхом на металлический забор, свесив одну ногу, и весело рассмеялся, глядя на моё испуганное лицо. Солнечные лучи падали на его взъерошенные волосы, делая его похожим на какого-то уличного мальчишку, а не на ученика престижного лицея.

— Накажут? — передразнил он меня, забавно сморщив нос. — Лу, расслабься! Никто нас не увидит. А если и увидит — пусть сначала поймают. Хватит быть такой правильной, от этого зубы сводит. Давай руку, я тебя перетащу.

Я испуганно посмотрела на свои чистые лакированные туфли, потом на аккуратную школьную юбку. Нарушить запрет отца, обмануть водителя, залезть на грязный забор… Вся моя сущность, которую годами дрессировали в Шестнадцатом округе, кричала о том, что это безумие. Но в то же время внутри меня, прямо под этим дурацким воротничком, сладко и отчаянно заныло предвкушение чего-то настоящего. Свободы.

— Ну же, Легран! — Лиам свесился с забора, протягивая мне свою ладонь. — Доверься мне. Обещаю, ты не упадёшь.

Я сделала глубокий вдох, зажмурилась на секунду, а затем решительно сделала шаг вперед. Плевать на юбку. Плевать на водителя. Плевать на родителей. Я протянула руку и крепко ухватилась за мозолистые пальцы Лиама. Он тут же уверенно потянул меня вверх, помогая нащупать носком туфли металлическую перекладину. Через минуту, испачкав коленки и едва не потеряв заколку, я буквально перевалилась через забор, и Лиам бережно поймал меня, опуская на мягкую траву по ту сторону школьной ограды. Мы оказались на шумной, живой парижской улице, свободной от родительского контроля. Лиам поднял наши портфели, протянул мой мне и задорно улыбнулся:

— Ну вот, видишь? А ты боялась. Куда пойдём, отличница?

Я хотела было ответить, открыть рот и предложить пойти в какой-нибудь тихий парк, но все слова мертвым комом застряли у меня в горле.

— Эй! Вы двое! А ну стоять! — оглушительный, грозный крик эхом разнесся над забором.

Я испуганно замерла на месте, превратившись в столп. Сердце испуганной птицей забилось в ребра. Из-за угла школы, тяжело дыша и размахивая руками, к забору бежал толстый школьный охранник в синей форме. Он явно видел весь наш трюк с перелезанием от начала и до конца.

— Всё, нам конец... — в панике прошептала я, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. — Нас поймают, папе позвонят...

Но Лиам не собирался сдаваться. На его лице вместо страха расплылась дикая, азартная ухмылка хулигана, который всю жизнь только и делал, что убегал.

— Ага, сейчас, разбежался! — весело крикнул он охраннику, а затем резко схватил меня за руку и со всей силы потащил за собой. — Лу, беги! Не смей останавливаться!

И мы побежали.

Моя ладонь была намертво зажата в его руке. Тяжелый кожаный портфель больно бил меня по бедру, а лакированные туфли, совершенно не предназначенные для спринтерских дистанций, дико скользили по парижскому асфальту. Но я бежала. Впервые в жизни я бежала не по команде, а спасая собственную шкуру.

— Стой! Ловите их! — доносился сзади затихающий крик охранника, который, судя по звукам, даже не попытался перелезть через забор вслед за нами.

Мы свернули в один узкий переулок, затем перелетели через дорогу, едва не столкнувшись с недовольным велосипедистом, и нырнули в лабиринт старых кирпичных улочек.

— Лиам... я ... я больше не могу! — на ходу хрипела я, чувствуя, как в боку невыносимо колет, а легкие буквально горят от нехватки воздуха.

— Еще немного, отличница! Вон за тот угол и мы оторвались! — подбадривал он меня, умудряясь на бегу оборачиваться и проверять, не отстаю ли я. — Ну же, поднажми! Покажи, на что способна твоя «идеальная» осанка!

Мы сделали последний рывок, влетели в какую-то полузаброшенную, пахнущую цветущей сиренью и старым камнем арку и буквально рухнули на деревянную скамейку, скрытую от чужих глаз густыми кустами.

Лиам откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову и громко, на всю арку рассмеялся. Его растрепанные вихры забавно подпрыгивали, а в глазах плясали чертенята.

— Ой, не могу! — хохотал он, хватаясь за живот. — Легран, ты бы видела сейчас свое лицо! Ты бежала так, будто за нами гнался не старый толстый месье Жак, а стая голодных волков! Глаза вот такие! Это было просто эпично!

Я лишь обиженно надула губки и демонстративно отвернулась от него, скрестив руки на груди. Тоже мне, шутник нашелся! Мое сердце всё еще готово было выпрыгнуть из груди от пережитого страха, лакированная туфля была безжалостно поцарапана о какой-то бордюр, а на чистых белых гольфах красовались пятна от травы. Для девочки, которую дома наказывали за каждую складку на одежде, это была настоящая катастрофа.

— Очень смешно, Лиам, — буркнула я, стараясь говорить как можно строже, но дыхание всё еще сбивалось. — Нас вообще-то могли поймать. И что тогда? Мой отец...

— Да плевать на твоего отца! — легко перебил меня Лиам, мгновенно перестав смеяться. Он подался вперед, заглядывая мне в лицо своим прямым, честным взглядом. — Посмотри вокруг. Мы сбежали. Нас не поймали. И мы живы. Разве это не круто?

Я невольно оглядела тихий, залитый солнцем дворик. Пахло цветущими каштанами и нагретым камнем. Никаких водителей, никаких учителей, никаких строгих упреков. Только мы двое на старой скамейке. И внутри меня, прямо под испачканным фартуком, вдруг разлилось странное, щекочущее тепло. Я медленно опустила плечи. Надутые губы сами собой расплылись в робкой, но искренней улыбке. Лиам был прав. Это было чертовски круто.

Мы прекрасно провели с ним этот день. Мы гуляли больше половины дня, напрочь забыв про время, строгих водителей и домашние задания. Лиам водил меня по скрытым улочкам Парижа, показывал свои любимые заброшенные дворы и угощал самым вкусным в мире мороженым, на которое у него нашлись карманные деньги. А потом, прямо там, в тихом тупике за старым кинотеатром, он серьезно посмотрел на меня и заявил, что хорошей команде нужно уметь стоять за себя. И принялся учить меня драться.

Он заставлял меня сжимать маленькие кулаки правильно, чтобы не повредить пальцы, показывал, как нужно уворачиваться от удара и куда бить, если соперник сильнее тебя. Честно говоря, в моем исполнении всё это выглядело ужасно неуклюже. Мои ноги заплетались, лакированные туфли скользили, а удары выходили слабыми и смешными. Лиам то и дело хватался за голову, уворачиваясь от моих хаотичных взмахов рук, и ворчал, что я бью как девчонка — хотя я и была девчонкой. Но это было ужасно, просто невероятно весело. Я смеялась так громко и искренне, как не смеялась никогда в своей жизни. Синяки и ссадины на коленях больше не пугали меня, а испачканная школьная форма казалась не позором, а боевым трофеем.

В тот вечер я возвращалась в свой холодный особняк в Шестнадцатом округе совершенно другим человеком. Да, дома меня ждало суровое наказание и ледяное молчание родителей, увлеченных будущим «чистокровным» ребенком. Но мне было абсолютно всё равно. За моей спиной больше не стоял страх. Там стояла наша с Лиамом маленькая, но непобедимая команда.

Но реальность встретила меня у самого порога.

Я вернулась домой, когда на Париж уже опустились густые сумерки. В холле меня караулил разъяренный, бледный от злости отец и заплаканная, встревоженная мать. Иллюзия счастливого дня испарилась в одно мгновение.

Отец не стал читать нотаций. Впервые в жизни он поднял на меня руку, наотмашь ударив по щеке. Удар был такой силы, что я отлетела к стене, а в ушах оглушительно зазвенело. Кожа на лице мгновенно вспыхнула пожаром. Пока я стояла, прижимая ладонь к горящей щеке и глотая слезы, он долго, брызжа слюной, говорил о том, как я их опозорила. Он кричал, что я неблагодарная приютская дрянь, и чтобы такого больше никогда не повторялось, иначе я вылечу обратно на улицу.

Я молчала, упрямо глядя в пол и сжимая кулаки так, как несколько часов назад учил меня Лиам. Я не издала ни звука.

Когда отец наконец выдохся и ушел к себе в кабинет, громко хлопнув дверью, ко мне робко подошла мама. Она осторожно, словно боясь испачкаться, погладила меня по растрепанным волосам.

— Ну зачем, зачем ты так, Луиза? — со слезами в голосе зашептала она. — Пожалуйста, больше так не делай. Ты же знаешь, мне нельзя нервничать в моем положении... Я так за тебя переживала, мне было так плохо. Пожалей маму.

Её слова душили меня сильнее отцовского удара. Ей нельзя нервничать. Обидчики в школе, побои отца — всё это было неважно. Значение имел только её комфорт и её будущий чистокровный ребенок.

Тот страшный вечер у стены холла должен был сломать меня, но он лишь закалил мою волю. Я не испугалась. На следующий же день я снова сбежала после уроков вместе с Лиамом. Я продолжила убегать с ним раз за разом, неделя за неделей. Да, каждый вечер мне приходилось выслушивать бесконечные, ледяные упреки родителей, терпеть их гнев и тяжелую атмосферу дома, но это продолжалось не так уж долго.

Вскоре случилось то, чего они ждали двадцать лет — родился Эмиль.

Появление на свет долгожданного младенца перевернуло всё. Родители были настолько поглощены своим новорожденным сокровищем, что практически полностью перестали замечать меня. Они стали спокойно закрывать глаза на то, что я не вовремя прихожу домой, где пропадаю часами и с кем общаюсь. Я просто исчезла из их поля зрения, и удушающий контроль отца наконец-то ослаб.

В те дни я часто тайно приходила в детскую. Я подолгу стояла у колыбели, смотрела на своего крошечного младшего брата и чувствовала, как к горлу подступает комок. Во мне не было ни капли злости или обиды на этого ребенка. Наоборот, я была невероятно, до слез ему благодарна. Этот маленький беспомощный человечек, сам того не ведая, спас меня. Он забрал на себя всё тяжелое внимание отца, подарив мне долгожданную свободу.