Пустыши

Лондон пахнет гарью.

Не той, что остаётся после костра, уютной и согревающей. Нет. Это запах горелой проводки, сырой штукатурки и чего-то сладковатого, от чего подкатывает тошнота, если вдохнуть слишком глубоко. Гарри уже привык дышать поверхностно. Маленькими такими глоточками, как будто всё ещё прячется под мантией-невидимкой.

Гриммо, 12 встретила их знакомой сыростью.

Гермиона настояла на том, чтобы выставить защиту. Но магия — она теперь другая. Слабая. Сбивчивая. Как будто сам мир высасывает её из воздуха. Простые чары ещё держатся, но что-то серьёзное — вроде Фиделиуса — просто не работает. Дом живёт на старых запасах, на том, что Блэк когда-то вложил в стены.

— Патронус не получается, — сказала Гермиона как-то утром. Голос у неё был сухой, как старая бумага. — Совсем. Я пробовала раз десять.

Рон тогда ничего не ответил. Он вообще стал молчаливым в последнее время. Сидел у окна с биноклем и смотрел на улицу. Говорил, что высматривает тварей. Но Гарри знал: он высматривает хоть кого-то живого. Человека. Собаку. Кошку. Хоть что-то, что не хочет тебя сожрать.

Никого не было.

Твари — их прозвали Пустышами (Гермиона морщилась, говорила, что название дурацкое, но ничего лучше никто не придумал) — они не люди. Они даже не мертвецы, как в фильмах ужасов, которые магглы так любили. Они — пустота. Глаза у них белые, без зрачков. Они не бегают, не рычат. Они просто идут. Медленно. Неудержимо. Как волна.

Пустыши не чувствуют боли. Отрубишь руку — пойдёт дальше, ему хоть бы хны. Проломишь голову — не упадёт. Магия по ним скользит, как вода по маслу. Сначала волшебники пытались колдовать — и проиграли. Потом пытались договориться — и проиграли. Потом пытались сбежать.

Чарли Уизли увёл семью в Румынию. Отправил патронуса за две недели до того, как связь оборвалась совсем.

— Они добрались, — сказал Рон тогда. Твёрдо. С такой уверенностью, что Гарри не решился спорить.

Но Гарри знал, что Рон сам не верит в это. Иначе не сидел бы у окна каждую ночь, вглядываясь в темноту.

Магазин еды таял на глазах.

Консервы, которые Гермиона собирала с маниакальной одержимостью, закончились через три месяца. Крупы — через четыре. Остались только банки с кабачковой икрой, которую кто-то из прежних владельцев дома закатал по непонятной причине в промышленных масштабах.

— Я больше не могу смотреть на эту икру, — признался Гарри однажды вечером.

Рон хмыкнул, даже не обернувшись от окна.

— А я больше не могу смотреть на эту улицу. Но мы держимся.

Они держались.

Гермиона составила карту вылазок. Гарри ходил за припасами. Рон — за водой и топливом. Они не говорили о будущем. Не говорили о том, что будет, когда кончится последняя банка. Не говорили о родителях Гермионы, которых она сама стёрла из памяти родителей, чтобы защитить, а потом погубила — стёртые не умеют убегать от зомби.

Говорить было не о чем.

Оставалось только выживать.

И ждать.

Чего?

Гарри не знал.

Но каждую ночь, лёжа на продавленном диване в гостиной Блэка, он смотрел в тёмный потолок и слушал, как за окнами воет ветер. И думал: а что, если это всё? Что, если они — последние? Что, если надежды нет?

И потом закрывал глаза.

И просыпался на следующее утро.

Потому что другого выбора у него не было.