37.
После того как я сменила номер, мой бывший муж не отставал долго. Он бегал за мной, словно надеялся, что осада моей твердыни увенчается успехом. Тамерлан караулил меня возле дома - я выхожу за хлебом, а он уже здесь, опирается на капот своей машины и смотрит тяжелым, неотступным взглядом. Если я приезжала в Джалку к родным, он тут же оказывался у ворот их двора. Ждал, когда я выйду на улицу, чтобы снова начать разговор, который я не хотела слушать. Откуда-то Тамерлан всё-таки раздобыл мой новый номер. Звонки сыпались один за другим - в любое время дня и ночи, но я была непреклонна.
Мне, конечно, было тяжело первое время. Та пустота, которая возникает, когда из твоей жизни вырывают кусок привычного, всё же давала о себе знать. Но, к моему удивлению, душевная боль была не такой острой, как я ожидала. Было другое чувство, странное и липкое: знаете, оно похоже на ощущение человека, который долго и упорно шел к намеченной цели, а потом вдруг оказывается на вершине и понимает, что смысла больше нет, а впереди лишь туман. И теперь нужно искать новую дорогу. Но, как говорится, когда одна дверь захлопывается за твоей спиной, перед тобой распахиваются сотни новых.
И как ни странно, чем больше Тамерлан старался меня вернуть, тем меньше он становился мне нужен. Его настойчивость, которая когда-то казалась проявлением любви, теперь вызывала только усталость. Но рана, которую он мне нанес, осталась навсегда. Она поселилась во мне невидимой тяжестью. Последствия этой боли я носила с собой каждый день: голос, который охрип и так и не вернул прежнюю звонкость; одышка, из-за которой даже неспешная ходьба давалась с трудом; и сердце, которое при малейшем волнении начинало колоть острым, пугающим напоминанием о пережитом.
С первых дней, как я развелась, слух разлетелся по округе быстрее, чем осенний лист по ветру. А стоит женщине стать свободной, как это обретает какую-то магическую притягательность для окружающих. Я вдруг забыла, что на этом свете, кроме моего бывшего, существуют и другие мужчины. И, честно говоря, была совершенно не готова к тому, что стану настолько интересна многим из них.
Мне начали названивать старые знакомые и совершенно незнакомые люди. Предлагали встречи, засыпали комплиментами. И не раз приходили к родителям родственники очередного кавалера, чтобы сватать меня - с серьезными намерениями, соблюдая все обычаи. Первое время, когда ходила как зомби с разбитым сердцем , естественно, все это прошло мимо меня незаметно. Потом, когда я "ожила"мне об этом рассказали мои сестры. Я была просто шокирована своей неожиданной популярности. И знаете, что меня поразило больше всего? Это были не те одинокие мужчины «за шестьдесят», не те, кто всю жизнь провел в сомнительных компаниях и наконец решил остепениться. Нет. Среди них оказались те, кто жил намного лучше моего бывшего мужа. Состоятельные, добившиеся в жизни всего сами, уверенные в себе, с положением в обществе. Были даже те, кто младше меня - энергичные, красивые парни с горящими глазами, которые смотрели на меня с искренним восхищением.
Но чем выше был статус мужчины, чем внушительнее его машина и увесистее кошелек, тем меньше он меня интересовал. Да-да, именно так. Меня это отталкивало, хотя я долго не могла понять почему. Дома, оставшись наедине с собой, я прокручивала в голове эту странную закономерность и наконец осознала: дело в ассоциациях. Как только я видела крутую иномарку, перед глазами вставала картинка из прошлого. Я представляла моего бывшего мужа за рулем такой же навороченной машины. Как он разъезжает по Джанке или Гудермесу в поисках новой возлюбленной. Как он ловит на себе восхищенные взгляды, дарит внимание одной, чтобы через месяц бросить её и устремиться за новой «жертвой». Нет, такого я не хотела больше никогда. Блеск хромированных деталей и кожаный салон теперь вызывали у меня только тошноту.
Да и вообще, честно говоря, мне никто не был интересен. Я словно вышла из шторма и впервые за долгие годы наслаждалась тишиной.
Первый год после развода прошел в полном, абсолютном спокойствии. Я вновь занялась своими продажами - работа была для меня привычным ритмом, но теперь я не уставала от нее, а наоборот, черпала в ней легкость, отвлекалась от тяжелых мыслей. Всё свободное время я посвящала своей семье: родителям, племянникам, сёстрам и братьям. Мы собирались большими вечерами, пили чай с бергамотом, который пахнет уютом и чем-то далеким-детским. Я слушала шум детских голосов в родительском доме, ездила к дальним родственникам в разные села, где за одним большим столом собиралось столько народу, что я на время забывала о своем одиночестве. Я словно заново оживала после долгой, тяжёлой зимы, отогреваясь в любви родных для меня людей.
Единственное, что по-прежнему связывало меня с той прошлой жизнью, - это Жайна и Жамиля, и их дети. Их я любила больше, чем кого-либо на свете, и эта любовь не имела никакого отношения к Тамерлану. Они были для меня не просто падчерицами, а дочерями, которых мне подарила судьба.
Девочки часто приезжали ко мне, привозя моих «внуков». Да-да, пусть они не были мне родными по крови, но для меня они стали такими же родными. Я с радостью играла с ними, возилась на кухне, пекла им пироги с яблоками и корицей, и слушала их звонкий смех, который разгонял последние тени печали. Тему Тамерлана, его новой жены и его сына мы, естественно, избегали. Словно этих людей вообще не существовало в природе. Это было наше негласное правило, табу, которое мы не нарушали, чтобы не бередить старые раны.
Я знала, что Жайна, старшая, по-прежнему ездит к отцу. Она была гибче, мудрее, умела сглаживать углы и, видимо, пыталась сохранить хотя бы видимость отношений ради той самой связи, которую не перерубишь одним решением. А Жамиля... Жамиля по-прежнему категорически отказывалась с ним видеться. Она была более ранимой, и я понимала, что каждый шаг в тот дом отзывается в её душе острой болью. Но время шло, и, видимо, под давлением обстоятельств или той внутренней потребности в отцовском тепле, которую не вытравить из сердца, она начала ездить в тот дом следом за сестрой.
Я видела, как тяжело ей это дается. Одна дальняя родственница Тамерлана, которая всегда относилась ко мне с теплом, встретила меня как-то на базаре и, понизив голос, рассказала. Она поделилась, как Жамиля, оказавшись в доме отца, не смогла сдержаться и рыдала навзрыд. А потом, когда родственница нашла её в дальней комнате, девочка рассказала ей всё: как ей тяжело там, как она чувствует, что меня нет, как пусто без моего голоса в этих стенах. Как неприятно ей видеть новую мачеху, которая пытается делать вид, что всё нормально. Как не хочется ей разговаривать с Маидат, пить чай из ее рук, делать вид, что она принимает эту женщину. И как трудно ей скрывать всю свою неприязнь к этой новой семье, притворяться, когда внутри всё кипит от боли.
Жамиля держала эту боль в себе, никому не жалуясь. Но она очень изменилась - словно осенний цветок, который из-за отсутствия солнца стал увядать на глазах, теряя лепесток за лепестком.
Это стало меня беспокоить всё сильнее. Каждый раз, когда она переступала порог моего дома, я замечала, как она словно тает. Жамиля худела на глазах - неестественно, быстро, как Снегурочка, которая под ярким весенним солнцем теряет свою плоть, становится прозрачной, невесомой. Её движения стали медленными, в них появилась какая-то надломленность, будто каждое движение давалось ей через силу. Она часто замирала, глядя в одну точку, и я видела, как ее мысли уносятся куда-то далеко, в то место, откуда я не могла ее достать.
- Жамиля, дочка, ты хорошо себя чувствуешь? - спрашивала я каждый раз, стараясь поймать её взгляд, заглянуть в самую глубину.
- Да-да, мамочка, всё хорошо, - отвечала она. Голос был спокойный, ровный, но в нем звучала та самая печальная покорность, которая режет сердце матери острее ножа.
Она улыбалась - той самой улыбкой, которая не касается глаз. А её глаза на осунувшемся лице становились всё больше и больше, и в этой бездонной печали было что-то такое, что заставляло моё сердце сжиматься от нехорошего, липкого предчувствия. Я чувствовала: что-то происходит.
И когда я уже решила, что срочно нужно везти девушку в больницу, не откладывая ни дня, случилось неожиданное.
Мой телефон зазвонил в середине дня, и на экране высветилось имя Жамили. Я взяла трубку, приготовившись снова услышать тот тихий, надломленный голос, который так терзал мое сердце. Но вместо этого раздалось звонкое, почти радостное:
- Мама, добрый день! Как у тебя дела?
Я на мгновение растерялась. Голос был бодрым, живым - совсем не таким, каким я слышала его в последние месяцы.
- Добрый день, хорошо, - ответила я осторожно, словно боясь спугнуть это новое состояние. - А у тебя как?
- Тоже всё хорошо, - отозвалась она легко, и в этом «хорошо» чувствовалась улыбка. - Ты приедешь ко мне?
Вопрос застал меня врасплох. Мы договаривались, что на выходные они с Жайной и детьми должны были приехать ко мне. Я уже уже представляла, что приготовлю к их приезду, как внуки будут бегать по дому, наполняя его привычным шумом.
- Ой, ты извини, - спохватилась Жамиля, словно только что вспомнила что-то важное. - У нас не получится приехать. Умерла родственница мужа, мы должны туда поехать.
- Хорошо, - сказала я. - Мне тоже приехать?
- Не нужно, не стоит, - ответила она быстро, чуть слишком быстро. - Это не такая уж близкая родственница, чтобы ты туда ехала. А потом я поеду к папе.
Я даже слегка опешила. «Поеду к папе». Жамиля, которая после развода не произносила имени Тамерлана в моем присутствии. Которая переступила через себя, чтобы начать ездить в тот дом, но никогда не называла его «папой» при мне - словно оберегала меня от этой боли. А сейчас сказала так просто, будто это было самым обычным делом. Я хотела спросить что-то еще, но она уже перевела разговор на другую тему, и мы поговорили еще немного.
Разговор закончился быстро. Очень быстро для нас. Раньше, если Жамиля звонила мне, мы могли говорить часами - о детях, о готовке, о погоде, о том, что на душе. Я могла слышать, как она смеется, как вздыхает, как заваривает чай, не отходя от телефона. А тут - несколько фраз, и всё. Я тогда не придала этому значения. Подумала: ну, человек торопится, дела, поминки, муж ждет. Я списала это на суету.
Так прошла неделя.
Потом вторая.
Потом третья.
Потом четвертая.
Я сидела одна вечером, перебирала в памяти последние дни и вдруг осознала с холодком в груди: я не видела падчериц уже давно. Очень давно. Я начала вспоминать, когда они приезжали в последний раз, и не могла точно определить - месяц, полтора, а может, и все два.
Да, они звонили. И Жайна, и Жамиля. Голоса их были спокойными, они спрашивали о моем здоровье, рассказывали что-то о детях, о домашних делах. Но ни одна не приезжала ко мне. И каждый раз, когда я предлагала встретиться или сама собиралась к ним, находились новые предлоги: то свадьба у кого-то из знакомых, то кто-то умер, то дети заболели, то мужу нужно помочь, то машина сломалась. Отговорки сыпались одна за другой, такие убедительные на первый взгляд, но слишком частые для прежних лет, когда они находили время для меня несмотря ни на что.
Раньше они приезжали ко мне каждую неделю. Или заставляли меня приехать к себе - настойчиво, с ласковым шантажом: «Мама, если ты не приедешь, мы обидимся». Я бросала все дела и ехала, потому что их голоса были для меня важнее любого отчета или встречи. А теперь - тишина. И вежливые, но твердые «нет».
Мне это показалось странным. Очень странным. Я лежала ночами, глядя в потолок, прокручивала в голове их слова, их интонации, искала подвох, но не находила. И тогда я подумала то, что боялась признать себе вслух.
Может быть, девочки просто отдаляются от меня. Это естественно, уговаривала я себя. У них своя жизнь, свои мужья, свои заботы. Может, они наконец приняли новую жену отца, может, даже полюбили ее. Может, они поняли, что прошлого не вернуть, и решили, что пришло время отпустить меня. Отдалиться. Начать новую главу, в которой для матери их бывшей мачехи уже нет места.
Сердце мое тревожилось, грусть одолевала меня, и новая боль разрасталась в груди - тихая, глухая, не такая острая, как та, что оставил Тамерлан, но какая-то вязкая, высасывающая силы. Вот и они оставили меня, думала я. Сначала муж, теперь дочери. Значит, так надо. Значит, пришло время.
Так прошло почти три месяца. Звонки стали совсем редкими - раз в неделю, а потом и того реже. Я перестала предлагать встречи, перестала намекать, что скучаю. Решила: пора и мне оставить их в покое. Не держать, не цепляться, не мучить ни их, ни себя. Пусть живут своей жизнью. Я справлюсь. Я уже научилась справляться.
Через четыре месяца я почувствовала, что с моим сердцем что-то не так. Та старая рана, которая колола при волнении, стала напоминать о себе чаще и сильнее. Я решила, что пора ехать в больницу в Гудермес. Нужно было обследоваться полностью, сделать кардиограмму, поставить капельницы - от них мне всегда становилось легче, дышать было свободнее, и сердце успокаивалось.
Я поехала вместе с мамой. Утро было серым, небо затянуло облаками, но я старалась держаться бодро, шутила с мамой по дороге, чтобы не показывать, как сильно волнуюсь перед больничными стенами. Мы зашли во двор больницы - просторный, с высокими тополями, с лавочками, на которых обычно сидят пациенты в ожидании очереди.
Я переводила взгляд с крыльца на регистратуру, искала глазами, куда нам идти, когда вдруг что-то заставило меня остановиться.
Я увидела Жайну.
Она стояла у входа в одно из отделений, и рядом с ней находился её отец - Тамерлан. Они о чем-то тихо говорили, склонив головы друг к другу. Я замерла, не зная, что делать - подойти или уйти, сделать вид, что не заметила. А потом я перевела взгляд чуть в сторону и увидела её.
Девушку. Очень худую, настолько худую, что у меня перехватило дыхание. Девушка не шла - она сидела в инвалидном кресле. Кто-то из родственников медленно катил его по больничной дорожке.
Что-то во мне оборвалось. Резко, глухо, бесповоротно, как обрывается канат, который держал тебя над пропастью.
Это была Жамиля.
Моя Жамиля.
Она была неузнаваема. Похудевшая, осунувшаяся, словно скелет, которого кое-как обтянули тонкой, прозрачной кожей. Скулы торчали остро, ключицы выделялись под воротом больничной рубашки, руки лежали на подлокотниках кресла тонкие-тонкие, как веточки. Глаза - те самые большие, печальные глаза - казались теперь огромными на исхудавшем лице, но в них не было той привычной тихой покорности. В них была пустота.
Увидев её, я всё поняла.
Никакой счастливой девушки с бодрым голосом не было. Никаких свадеб, смертей дальних родственников, заболевших детей и сломанных машин. Никакого отдаления, никакой новой семьи, которую они будто бы полюбили. Ничего этого не было.
Моя падчерица просто сильно заболела. Очень сильно. И это пытались скрыть от меня все. Все, кого я считала близкими. Все, кому верила. Все, кто знал, как я люблю эту девочку.
Я стояла посреди больничного двора, сжимая в руке мамину ладонь, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. В ушах шумело, сердце кольнуло острой, обжигающей болью, и на этот раз это была не та старая рана, оставленная Тамерланом. Это была новая, свежая, которую только что нанесли мне самые дорогие люди - своей ложью, своим молчанием, своим решением оградить меня от правды.
И в этом молчании, я поняла одну вещь : они просто не знали, как сказать мне, что девочка, которую я вырастила, умирает на глазах.
Обернувшись к маме, я увидела ее испуганный взгляд, бледные щеки. Она повернулась ко мне и с трудом проговорила:
- Это Жамиля? Да? Неужели это она? О, Всевышний, исцели каждого больного!
Я поняла: мама не знала. Как и я. Ей было больно так же, как мне. Я видела это по ее глазам, по дрожащим рукам, по тому, как она пыталась держаться, но не могла.
Я поняла, что это конец.
Конец спокойствию, которое я выстроила за этот год. Конец иллюзиям, что всё наладилось. Конец той тихой жизни, в которой я убедила себя, что девочки просто отдаляются, что у них новая жизнь, что меня забыли.
Ничего этого не было. Моя падчерица была больна. Очень больна. А я ничего не знала.
Мы стояли посреди больничного двора - мать и дочь, - и земля уходила из-под ног. Мама обняла меня, и я почувствовала, как её плечо дрожит. Она не плакала, но я знала: внутри неё всё разрывается.
- Пойдем, - сказала мама тихо. - Пойдем к ней.
Я сделала шаг. Самый тяжелый в своей жизни.