Вор в лунном свете

Сырая шерсть гостиничного пледа царапала шею. Чуя Накахара сидел на краю кровати, свесив ноги в тяжелых ботинках прямо на персидский ковер с выцветшим восточным орнаментом, и смотрел на свои руки. Пальцы мелко дрожали — не от усталости после многочасовой погони по залам Британского музея, а от звенящей, оглушающей пустоты внутри черепной коробки.

Газовый рожок на стене тихо шипел, бросая на обои в цветочек болезненно-желтый свет. В этом свете медная дверная ручка казалась золотой, а лужица пролитого чая на прикроватном столике напоминала запекшуюся кровь. Воздух пах застарелой пылью, дешевым мылом и тем специфическим запахом старой Англии, который въедается в одежду любого чужака за первые сутки пребывания на острове.

В ушах все еще стоял гул вентиляции музейных подземелий, но он стремительно истончался, как растворяющийся в воде сахар. Встреча с воришкой казалась чудовищным абсурдом, горячечным бредом, вызванным передозировкой лондонского тумана. Человек без тени, скользящий мимо лазерных решеток так, словно они были сплетены из паутины. Его улыбка, белая до слепящей боли, когда луч фонаря Акутагавы прошел сквозь его грудную клетку.

— Это был сон, — вслух произнес Чуя, чтобы услышать собственный голос и окончательно проснуться. Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Просто дурной сон. Слишком много эля вчера вечером.

Скрипнула дверь ванной. На пороге возник Акутагава Рюноске. Он двигался бесшумно, несмотря на тяжелое драповое пальто, подол которого оставлял влажные следы на паркете. Его бледное лицо всегда напоминало Чуе старинный фарфор, готовый пойти трещинами от малейшего удара, а глаза цвета мокрого пепла сейчас смотрели на начальника с неприкрытой, почти животной тревогой.

— Вы ранены? — спросил Акутагава, делая шаг вперед. Тень метнулась по ковру быстрее самого помощника, сливаясь с сумраком комнаты.
— Нет, — отмахнулся Чуя, потирая переносицу. — Я цел. Но этого не было, понимаешь? Не могло быть. Законы физики пока еще работают даже в этой проклятой дыре. У человека не может быть позвоночника из лунного света.
— Конечно, это был сон, господин Накахара, — слишком поспешно, почти сладострастно согласился Акутагава. Он подошел вплотную, нависая над сидящим детективом. Его длинные пальцы коснулись лацкана пиджака Чуи, стряхивая несуществующую пылинку. Движение было собственническим, цепким. — Ваше переутомление абсолютно объяснимо. Лондон высасывает соки из людей со слабой конституцией. Этот туман… он проникает в легкие, заменяя кислород меланхолией. Вам просто привиделся этот бродяга. Белая кожа, черные одежды, эта нелепая привычка цитировать мертвых поэтов перед кражей… Бред воспаленного разума. Ваша психика пытается защититься от скуки рутинной слежки за фальшивыми Рембрандтами.

Чуя поднял на него взгляд. Что-то в тоне помощника было неправильным. Слишком гладким. Словно Акутагава отчаянно пытался сам себя в чем-то убедить, вбить эту мысль в реальность тяжелым молотком.

— Ты видел, как я бежал за ним, — напомнил Чуя. — Ты светил ему в лицо своим чертовым прожектором.
— Светил в пустой коридор, — мягко поправил Акутагава. Теперь его рука лежала на спинке кровати, заключая Чую в невидимую клетку. — Вы кричали на темноту. Кричали очень громко. И имя выкрикивали… «Дазай». Странное имя для сна, не находите? Почти японское. Вы скучаете по Йокогаме, Чуя? Вас расстроило, что этот призрак оказался красивее местных уличных оборванцев?

Укол ревности ударил быстрее ножа. Чуя сбросил руку помощника со спинки кровати.
— Следи за языком, Акутагава. Если ты забыл, кто платит тебе жалованье…
— Я никогда этого не забываю, — прошептал тот, и его губы искривились в подобии улыбки. — Именно поэтому я намерен исправить вашу ошибку. Раз уж ваш разум настолько ослаб, что отказывается ловить преступников самостоятельно, этим придется заняться мне.

Он отступил на два шага назад, в самую густую тень у двери. Контуры его фигуры поплыли, смазались.

— Куда ты собрался? Ночь на дворе! Ислингтон кишит грабителями, тебя прирежут ради карманных часов!
— Пусть попробуют, — хрипло рассмеялся Акутагава. Звук напоминал скрежет гравия. — Сон это или явь — неважно. Если это плод вашего воображения, значит, этот вор живет там же, где и ваши страхи. Прямо здесь, в темноте. Но если он реален… О, если он реален, господин Накахара, я принесу вам его голову. Или хотя бы тот египетский скарабей, который он так изящно вытащил из-под носа у смотрителей. Чтобы доказать вам: моя хватка куда реальнее его бестелесности.

Он запахнул пальто. Под тяжелой тканью тускло блеснуло серебро кастета.
— Акутагава, стой, — устало бросил Чуя, понимая всю тщетность приказа. Помощник уже поймал волну своего мрачного вдохновения. — Там нет никаких зацепок. Мы обыскали каждый дюйм.
— Зацепки оставляют только дилетанты, — отрезал юноша. — А он оставил лишь аромат дорогого табака и сквозняк. Я найду его по сквозняку. Люди плотны, они вытесняют воздух. А те, кто соткан из лжи и старых мифов, позволяют ветру проходить насквозь. Я буду искать место, где свечи горят ровно.

Дверь номера закрылась за ним с мягким щелчком английского замка.

Чуя остался один. Он снова посмотрел на свои ладони. На правой, чуть ниже большого пальца, кожу саднило. Детектив прищурился в полумраке. На подушечке пальца, впившись в мясо микроскопической занозой, блестела крошечная чешуйка сусального золота. Та самая, которой украшают рамы подлинников в зале Древнего Египта.

Сон не оставляет материальных доказательств. Сон не рвет подкладку реальности так, что оттуда сыплется позолота.

Акутагава ошибся. Вернее, он солгал. Искусно, расчетливо, вложив в эту ложь столько желчи, что она стала похожа на правду. Он хотел идти туда один, во влажные недра Ислингтона, потому что ревновал не к человеку. Ревность хищника была направлена на саму тайну. Дазай украл не только артефакт — он украл внимание Чуи, заставив того впервые за долгие годы почувствовать азарт вместо профессиональной апатии. И Акутагава собирался вернуть это внимание любой ценой, даже если для этого ему придется вскрыть ножом брюхо самой ночи.

Накахара тяжело поднялся. Шерстяной плед соскользнул на пол. Он подошел к окну, отодвинув тяжелую штору. За толстым стеклом Ислингтон тонул в рыжем мареве. Газовые фонари внизу расплывались акварельными пятнами, мостовая блестела от вечной английской измороси, похожая на спину спящего левиафана. Где-то там, в лабиринте одинаковых кирпичных фасадов, между пивоварней и закрытой фабрикой перчаток, сейчас растворялся в тенях его помощник.

И где-то там же, насвистывая нездешнюю мелодию, шел человек, состоящий из чистого противоречия.

Чуя нашарил на столе свой тяжелый револьвер «Бульдог». Металл рукоятки холодил ладонь, приводя чувства в пугающий порядок. Он проверил барабан. Все пять гнезд полны.

— Чертов идиот, — процедил детектив в сырую пустоту комнаты, натягивая перчатки. — Решил поиграть в героя дешевого романа.

Но произнося это, Чуя Накахара уже знал, что последует за ним. Ему больше не казалось, что это был сон. Напротив, вся его предыдущая, понятная и упорядоченная жизнь вдруг показалась унылым черно-белым сновидением, от которого он наконец начал пробуждаться посреди сырой, опасной и невыносимо притягательной лондонской ночи. Золотая чешуйка жгла палец, ставя окончательную точку в этом споре. Реальность вернулась, и она пахла порохом и озоном.