11
Макс, откинувшись на спинку стула в паддочном кафетерии, смотрел, как за стеклом медленно редеет толпа болельщиков. Официальные мероприятия после Зандворта, казалось, никогда не закончатся: подиум, пресс‑конференции, встречи с партнёрами, обязательные фото. Но наконец всё завершилось, и он, Шарль и Ландо смогли вырваться хотя бы на час.
Они шли по дорожке вдоль паддока в сторону небольшого кафе, затерянного между парковкой и боксовыми модулями. Сюда редко заглядывали журналисты — место было почти камерным, несмотря на шум вокруг.
— Мира точно не пойдёт? — Шарль в последний раз обернулся в сторону комплекса Red Bull. В сумерках светились окна командного моторхоуна, на входе кто‑то таскал кейсы с оборудованием.
— Жаль, я на полном серьёзе рассчитывал поделиться с ней тем самым легендарным вишнёвым пирогом.
— У неё созвон с главным инженером по телеметрии, — Макс постарался произнести как можно спокойнее.
— Они хотят до завтра добить анализ по тормозам в конце второго сектора. Сказала, что, скорее всего, зависнет до ночи.
— Ну конечно, — фыркнул Ландо, перекатывая бутылку воды в руках.
— Гонка закончилась — значит, начинается её настоящая гонка. По данным. Я не знаю ни одного человека, который после подиума первым делом просит: «А можно мне, пожалуйста, ещё графиков?»
Макс слабо усмехнулся, но взгляд сам невольно скользнул к окнам моторхоуна их команды. Он знал, что сейчас Мира там: сидит в наушниках, с собранными в хвост волосами, перед несколькими мониторами, отмечает маркеры, ставит комментарии. Она не умела отпускать работу наполовину. И именно это, чёрт возьми, ему в ней так нравилось.
Они вошли в кафе — небольшое помещение с деревянными столиками, мягким светом и витриной, в которой гордо красовался тот самый пирог: румяное тесто, блестящая вишнёвая начинка, чуть посыпанная сахарной пудрой.
— Три кофе и... — Шарль заглянул в витрину.
— Три куска пирога. И побольше, пожалуйста. Он у вас слишком хороший, чтобы делать вид, что мы на диете.
Им выдали поднос, и они заняли столик у окна. Снаружи ещё было слышно далёкое эхо перегонов — кто‑то сжигал остатки топлива на демонстрационных заездах, кто‑то просто тестировал технику.
Шарль откусил приличный кусок пирога, закрыл глаза на секунду, наслаждаясь.
— Я официально страдаю, что Мира это сейчас не пробует, — сказал он, прожёвывая.
— Ей бы понравилось. Вишня, немного кислая, тесто — не резиновое, а...
— Ты уже как гастрокритик, — хмыкнул Ландо.
— Давай к делу.
Он повернулся к Максу и с прищуром уставился на него поверх чашки.
— Итак. Когда, дорогой наш чемпион, ты перестанешь делать вид, что не влюблён в собственного инженера?
Макс задохнулся от глотка кофе, едва не поперхнувшись.
— Что? — он поставил чашку на блюдце чуть резче, чем хотел.
— С чего вы вообще взяли?..
— Ты серьёзно? — Ландо положил локти на стол и подался вперёд.
— Мы в паддоке не первый день. Мы видим, как ты на неё смотришь.
— И как она на тебя, — невозмутимо добавил Шарль.
Макс скрестил руки на груди, как будто хотел закрыться.
— Мы команда, — сухо сказал он.
— Мы выигрываем гонки. У нас отличная рабочая динамика. Всё.
— Конечно, — закивал Ландо с преувеличенной серьёзностью.
— И именно поэтому ты всегда первый замечаешь, когда она начинает зевать после полуночи и тащишь ей кофе. И поэтому сегодня утром ты вместо того, чтобы нормально позавтракать, пошёл спасать её из апокалипсиса с пропавшей флешкой. И на подиуме держал её за руку так, будто без неё кубок не поднимется.
Макс почувствовал, как что‑то неприятно кольнуло внутри — не от самой мысли, а от того, насколько точно попали.
— Это называется забота о члене команды, — буркнул он.
— Я вообще‑то ко всем в нашей команде так...
— Нет, — спокойно перебил его Шарль.
— Не ко всем. Ты не смотришь так на своего механика по подвеске, например. И не слушаешь с таким вниманием шеф‑инженера по стратегии. И уж точно не смотришь на них так, как на Миру, когда она говорит тебе что‑то по радио.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Голос у него при этом был не насмешливым — скорее мягко‑наставительным.
— Макс, мы же не слепые. Мы видим, как ты прислушиваешься к каждому её слову. Как ты в брифингах ждёшь именно её комментария, даже когда формально вопрос к кому‑то ещё. Как в самолёте вчера ты сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить её, пока она спала, уронив голову на твое плечо.
Макс на секунду прикрыл глаза. Картина всплыла в памяти слишком живо: тусклый свет салона, тихий гул двигателей, голова Миры, тяжело и доверчиво опирающаяся ему на плечо. Её ровное дыхание. Тёплая тяжесть рядом. И его собственная глупая, но очень реальная боязнь дёрнуться и нарушить это хрупкое равновесие.
Он отвернулся к окну. Снаружи двое мальчишек в оранжевых кепках спорили, размахивая программкой гонки.
— Ладно, — тихо выдохнул он, глядя куда‑то поверх их.
— Да. Нравится. Она мне нравится. Не как «лучший инженер из всех», не как «коллега». Просто... как Мира.
Он поджал губы, подбирая слова:
— Она умная. Очень. Но не делает из этого шоу. Она упрямая, но при этом умеет слушать. Она не боится спорить со мной в прямом эфире, если считает, что права. И...
Он замолчал, а потом выдохнул:
— И она настоящая. Без маски. Без «идеального медийного лица». С нами она — просто она. Со всеми её хаотичными записями, с вечными карандашами за ухом, с этими её смешными носками с болидами. Она...
Слова закончились, но смысл и так был ясен.
Ландо довольно хлопнул его по плечу.
— Добро пожаловать в клуб тех, кто наконец признаётся хотя бы себе, — заявил он.
— Мы уже начали волноваться, что ты будешь ходить кругами до пенсии.
Шарль, на удивление, говорил без привычного ироничного огонька в глазах — серьёзно, по‑дружески:
— Слушай. Я пойму, если ты боишься всё испортить. Вы в одной команде, у вас общие цели, общая ответственность. Но ты же понимаешь, что если просто будешь делать вид, что ничего нет, это тоже риск?
Макс перевёл взгляд на него.
— А если... — он стиснул пальцами край чашки, — если всё пойдёт не так? Если мы попробуем, и потом будет неловко? Команда, результаты, атмосфера — всё это может пострадать. Я не хочу жертвовать тем, что у нас есть сейчас.
— А если не попробовать, — спокойно возразил Шарль, — ты будешь мучиться и на трассе, и вне её. Это уже началось. И поверь, это тоже сказывается на результатах.
Он сделал глоток кофе и продолжил:
— Я видел, как она на тебя смотрит. Когда ты на трассе, а она за мониторами. Там не только профессиональный интерес. Там... кое‑что ещё.
Ландо кивнул, неожиданно серьёзный:
— Да, она сама может этого ещё до конца не понимать. Или бояться признать. Но это есть. И игнорировать это — всё равно что игнорировать странный шум в моторе: сначала кажется, что можно потерпеть, а потом бах — и DNF.
Макс чуть усмехнулся:
— Сравнение так себе, но идея ясна.
Он помолчал, глядя на свою ложку, потом всё‑таки произнёс:
— И что мне делать? Сесть к ней в моторхоун и заявить: «Привет, это я, твой пилот, поехали строить личную жизнь»?
Ландо театрально поёжился.
— Пожалуйста, только не так. Я не выдержу, если ты будешь таким же деревянным в личном, как в социальных сетях.
— Начни с малого, — вмешался Шарль.
— Пригласи её куда‑нибудь. Вдвоём. Без начальства, без боссов, без камеры Нетфликс за спиной. Не как «пилот и инженер», а как Макс и Мира. По‑настоящему.
— И не обсуждайте там баланс тормозов, — добавил Ландо.
— Хотя зная вас, вы всё равно скатитесь к этому, но хоть попробуйте не сразу.
Макс невольно представил: он стучит в её дверь вечером, без повода «обсудить данные», просто так. Предлагает прогуляться. Без радиосвязи, без тайминга, без привычных 60‑минутных сессий. Просто они и город.
Удивительно, но эта мысль вызывала не панику, а какое‑то горячее, тёплое ощущение под рёбрами.
— Звучит страшно, — честно признался он.
— Но... возможно, стоит попробовать.
— Вот и отлично, — Ландо поднял чашку.
— За то, чтобы наш Макс, великий и могучий, наконец перестал притворяться, что ничего не чувствует!
— Эй, — Макс фыркнул, но улыбка всё равно прорезалась.
— Я ещё ничего не сделал.
— Но уже сделал первый шаг, — заметил Шарль.
— Признал. А это, поверь, половина пути.
Разговор плавно перетёк на обсуждение гонки: на стратегию пит‑стопов, на износ шин, на то, как сильно изменилась трасса с прошлогоднего этапа. Но Макс, машинально поддерживая беседу, краем сознания уже прокручивал в голове один образ: дверь номера Миры, его рука, стучащая в неё, и её удивлённое, тёплое «Макс?».
И впервые за долгое время эта картинка не пугала его. Скорее — звала.
Вечер в Амстердаме оказался таким, каким его чаще всего рисуют на открытках.
Небо над каналами окрасилось в мягкие оттенки розового и сиреневого, тонкая полоска облаков тянулась над горизонтом, отражаясь в спокойной воде. На мостах зажглись фонари, их жёлтый свет ложился сплошной дорожкой на поверхность канала. По мостовым неторопливо шли люди: кто‑то с зонтами, кто‑то с велосипедами, кто‑то с собаками.
В коридоре отеля было тихо. Макс остановился перед дверью с нужным номером и на секунду просто постоял, прислушиваясь к тому, как колотится сердце.
Ладони чуть вспотели, он машинально провёл рукой по рукаву футболки, выровнял его, хотя в этом не было никакой необходимости.
— Это всего лишь прогулка, — пробормотал он себе под нос.
— Не квалификация. Не старт под дождём. Просто... прогулка.
Он глубоко вдохнул и постучал. Сначала легко — два коротких удара костяшками пальцев. В ответ послышались шаги, тихий скрип замка — и дверь открылась.
Мира стояла на пороге, опершись ладонью о дверной косяк. На ней была мягкая домашняя футболка с чуть выцветшим логотипом команды и простые джинсы. Волосы ещё были слегка влажными после душа и собраны в небрежный хвост, по вискам пробегали несколько тёмных прядей. Без привычного «боевого» выражения лица она выглядела... моложе, мягче, почти по‑домашнему.
— Макс? — в её голосе прозвучало удивление, но не настороженность.
— Что‑то случилось? Данные по тормозам, неужели там...
— Никаких данных, — поспешно поднял он руки, почти сдаваясь.
— Обещаю.
Она приподняла бровь:
— Тогда я немного потерялась. Что заставило чемпиона прийти ко мне вечером без ноутбука и флешки?
— Погода, — серьёзно ответил он, потом сам не выдержал и усмехнулся.
— И мысли. И...
Он на секунду задумался, но всё‑таки сказал:
— Мне показалось странным, что мы в таком красивом городе и ни разу не видели его вне дороги от отеля к трассе.
Она смотрела на него внимательно, словно пытаясь понять, что именно он сейчас предлагает.
— Так вот, — Макс кашлянул, собрав волю в кулак. — Я подумал: а почему бы нам не прогуляться? Сейчас. Без телефонов, без телеметрии, без обсуждения тормозных балансиров. Просто... пройтись по городу. Если ты не слишком устала, конечно.
В глазах Миры мелькнуло удивление, потом — что‑то очень тёплое.
— Прогуляться? — переспросила она, чуть улыбаясь.
— Вместо того, чтобы сидеть над данными?
— Ты и так работаешь больше, чем нужно, — спокойно сказал он.
— Один вечер мир подождёт. Тормоза тоже.
Она на секунду задумалась, будто проверяя внутренний чек‑лист: что уже сделано, что может подождать. Потом отступила в сторону, открывая проход.
— Заходи на секунду. Я только переобуюсь и возьму куртку.
Макс вошёл внутрь, стараясь не смотреть на детали — но взгляд всё равно цеплялся за привычный хаос: открытый ноутбук, щедро исписанный блокнот, пара распечаток с подчёркнутыми строками. И — неожиданно — маленькая коробочка с печеньем на тумбочке, наполовину пустая.
— Ты даже тут питаешься как в гараже, — не удержался он.
— Это не еда, — отозвалась она из глубины комнаты, где рылась в шкафу.
— Это топливо для мозга.
Она быстро накинула лёгкую куртку, обула кеды и вернулась к двери, убирая в карман карточку от номера.
— Готова, — сказала она.
— Веди, чемпион.
Они вышли из отеля и свернули в сторону ближайшего канала. Через пару кварталов машинные звуки почти растворились, уступив место размеренному шороху велосипедных шин по мостовой и негромким разговорам прохожих.
Мира глубоко вдохнула прохладный воздух.
— Я... — она чуть замедлила шаг, — я правда почти забыла, как это — просто идти по улице и никуда не спешить. Без расписания. Без того, что через двадцать минут тебе нужно быть на брифинге, через сорок — на встрече с аналитиками.
— И без того, что через час старт, — добавил Макс. — Хотя, признаюсь, без этого иногда странно.
Узкие фасады старинных домов тянулись вдоль канала, окна были подсвечены мягким светом. В одном окне пара неторопливо ужинала, в другом девушка играла на фортепиано — слабые звуки доносились сквозь стекло.
— Ты когда‑нибудь был в Амстердаме... как турист? — спросила Мира.
— Нет, — честно ответил он.
— Я здесь всегда либо на этапе, либо на каких‑то мероприятиях. Музеи видел только снаружи, каналы — из окна машины по дороге на трассу. А ты?
— Я была здесь на конференции, — вспоминала она.
— Но даже тогда всё свелось к отель‑центр‑отель. Я помню только один канал — его было видно из окна зала заседаний. Я тогда подумала, что когда‑нибудь вернусь и нормально по нему пройдусь.
Она усмехнулась:
— И вот, пожалуйста. Мой проводник — местный герой, который в этом городе знает только пит‑лейн и лучший подъезд к трассе.
— Подозрительно, что ты всё равно согласилась, — заметил он.
— Мне нравится риск, — пожала она плечами.
— Особенно, если он не связан с покрышками и тормозами.
Они шли вдоль воды. В какой‑то момент Макс ощутил отчётливый запах свежей выпечки — сладкий, тёплый, с нотками корицы и масла.
— Чувствуешь? — он кивнул в сторону небольшого переулка.
— Похоже, там что‑то гораздо интереснее телеметрии.
— Всё, что не телеметрия, уже интересно, — поддакнула Мира.
Они свернули. Небольшая пекарня была почти пуста: за стойкой скучал парень, читая что‑то в телефоне. На витрине лежали круассаны, булочки с корицей, маленькие пирожные.
— Два круассана, пожалуйста, — сказал Макс.
— И... — он посмотрел на Миру, — хочешь что‑нибудь ещё?
— Нет, — она улыбнулась.
— Если я съем ещё что‑то, мне ночью будут сниться тормозные диски.
Они вышли обратно к каналу, не спеша жуя тёплые, хрустящие круассаны. Масло слегка растапливалось на тёплом тесте, крошки падали на пальто и джинсы — завтра об этом уже никто не вспомнит.
У перил Мира остановилась и опёрлась на холодный металл.
Вода внизу была темной, почти чёрной, но отражала свет фонарей и окон, превращая поверхность в мягкое мерцание.
— Красиво, — тихо сказала она.
— Так спокойно. Будто мы не только что провели один из самых напряжённых уик‑эндов в сезоне.
— Контраст, — заметил Макс.
— Там, на трассе, всё сжато в секунды. Тут... время растягивается.
Он посмотрел на её профиль: чуть приподнятый подбородок, мягкий свет фонаря, скользящий по линии скул, спокойные глаза, в которых отражались огни домов.
— Знаешь, — продолжила Мира, не отрывая взгляда от воды, — иногда мне кажется, что мы живём в отдельном пузыре. Паддок, брифинги, ночи за графиками, перелёты. Вне этого пузыря — вот это всё. Люди, которые даже не знают, кто сегодня финишировал третьим. И им... нормально.
Она повернулась к нему, слегка улыбнувшись:
— Странно осознавать, что мир не рухнет, если я один вечер не посмотрю на корреляцию по тормозам.
— И не рухнет, если я один вечер не буду пересматривать онборд и анализировать каждый поворот, — кивнул он.
— Хотя, признаюсь, мысль об этом меня до сих пор немного пугает.
Она тихо рассмеялась.
— Спасибо, что вытащил меня из отеля, — сказала она.
— Это... неожиданно. И очень приятно.
— Мне тоже приятно, — признался он.
— Я давно хотел...
Он замолчал, подбирая слова.
— Хотел провести с тобой время вне боксов. Не как пилот, который приходит к инженеру с очередным «что мы можем сделать с поворотом номер девять», а... просто как Макс.
Он повернулся к ней лицом. В груди что‑то сжалось — не от страха, а от понимания, что дальше он сам себе уже не позволит отступить.
— Мира, — произнёс он.
— Я знаю, что у нас очень... специфичная жизнь. И что всё, что между нами происходит, так или иначе связано с гонками. Но я хочу, чтобы было и что‑то ещё.
Он сделал короткую паузу, глядя ей в глаза:
— Ты для меня — больше, чем просто идеальный инженер и человек, который знает, как заставить машину ехать быстрее. Я...
Слова застряли в горле на долю секунды, потом всё‑таки сорвались:
— Я к тебе привязался. Сильно. И... нравишься ты мне. Не только в паддоке. Везде.
Она молчала, но в её взгляде не было ни шока, ни отторжения. Скорее — лёгкое потрясение от того, что что‑то, что она сама чувствовала смутно, вдруг было произнесено вслух.
— Я не прошу тебя сейчас... давать ответ, — поспешил он, чтобы не давить.
— Я понимаю все риски. Команда, работа, сезон. Я просто... хотел быть честным. С тобой. И с собой.
Тишина повисла между ними на пару секунд. Не тяжёлая — концентрированная.
Мира перевела дыхание, слегка улыбнулась — не широко, но глубоко, с теплом, которое он уже научился узнавать.
— Макс, — тихо сказала она.
— Я... тоже к тебе привязалась. Очень.
Она чуть отвернулась на секунду, будто собираясь с мыслями, потом снова встретила его взгляд:
— Мне с тобой спокойно. Даже когда всё валится. Когда я знаю, что ты за рулём, а я за мониторами — это... правильно. И то, как ты ко мне относишься... как человек к человеку, не только как пилот к тому, кто даёт цифры. Это...
Она чуть покраснела, но не отвела взгляда:
— Это для меня много значит. И да. Я тоже хочу, чтобы у нас было что‑то не только в рамках «пятница‑суббота‑воскресенье». Что‑то наше.
Он не сразу понял, как ослабли плечи — напряжение, которое он носил в себе последние месяцы, будто начало растворяться.
— То есть... — он тихо выдохнул.
— Мы можем попробовать?
— Можем, — кивнула она.
— Но давай не будем торопиться и ломать всё вокруг. Мы осторожные люди, Макс. Мы всегда сначала тестируем на практике, а потом уже выкатываем в гонку.
Он не смог удержаться от улыбки:
— Ты сейчас сравнила наше потенциальное «что‑то» с тестом апдейта антикрыла.
— Это мой язык, — развела руками она.
— Но, думаю, ты понял.
Он сделал ещё один шаг — невидимый, но очень ощутимый — и осторожно взял её за руку. Пальцы у неё были чуть прохладными от вечернего воздуха, но в рукопожатии чувствовалась та самая уверенность, с которой она всегда давала команды по радио.
Мира не отдёрнула руки — наоборот, слегка сжала его пальцы.
— Тест так тест, — тихо сказал он.
— Главное — соблюдать протокол безопасности.
— И помнить, что наши результаты конфиденциальны, — подхватила она.
— По крайней мере, пока Ландо и Шарль не начнут строить теории заговоров.
Они оба рассмеялись — легко, искренне. Смех развеял остатки неловкости.
— Продолжим прогулку? — предложил Макс, не отпуская её руку.
— Я слышал, где‑то тут есть хорошее мороженое.
— После круассана? — приподняла бровь Мира.
— Ты решил меня откормить, чтобы я перестала влезать в свою командную форму?
— Я решил, что у человека, который на этой неделе спас нам гонку, должен быть хотя бы один вечер без ограничений, — возразил он.
— В еде и...
Он посмотрел на их сцепленные пальцы.
— И в том, с кем он проводит этот вечер.
— Хороший аргумент, — признала она.
— Мороженое — так мороженое.
Они пошли дальше вдоль канала, не разжимая рук. Город жил своей жизнью: где‑то звенели бокалы, кто‑то смеялся, кто‑то фотографировался на фоне заката. Для них же мир в этот момент сузился до короткого пространства между двумя руками, переплетёнными пальцами, и мягкого стука шагов по старой мостовой.
Впервые за долгое время вечер принадлежал не гонке, не команде, не обязательствам. Он принадлежал им двоим. И это, неожиданно, совсем не пугало.
На следующий уик‑энд команда прибыла в Германию ранним утром. Небо над Хоккенхаймрингом было затянуто тяжёлыми свинцовыми облаками, воздух пах мокрым асфальтом и сырой травой. Транспорт Red Bull плавно въехал на территорию паддока, за ним — грузовики других команд.
Макс, выйдя из шаттла, на секунду задержался, глядя, как Мира, спрыгивая с последней ступеньки, поправляет рюкзак на плече. Она ещё с дороги что‑то обсуждала по телефону — судя по обрывкам фраз, с тем самым главным инженером по телеметрии, уже погружённым в графики.
Слева в паддок как раз заворачивал фургон Ferrari. Шарль, в красной толстовке с лошадью на груди, шёл рядом с одним из своих инженеров, что‑то проверяя в планшете. Чуть позади появился знакомый оранжевый силуэт — Ландо, держащий в руках шлем и болтая с кем‑то из механиков McLaren.
Когда они пересеклись взглядами, Шарль автопилотом уже собирался просто кивнуть в сторону Макса — но взгляд вдруг зацепился за картину чуть дальше.
У телеметрийного монитора команды Red Bull стояли двое. Мира и Макс. Близко. Не навязчиво, не демонстративно — но ближе, чем обычно становятся просто коллеги.
Мира что‑то показывала на экране, проводя пальцем по графику, а Макс стоял рядом, слегка наклонившись к ней — настолько близко, что его плечо почти касалось её. Он слушал, не перебивая, с тем выражением лица, которое Шарль уже научился распознавать: сосредоточенным, но в то же время мягким.
Когда Мира закончила объяснения и отступила на шаг, Макс что‑то ответил, коротко, и — как будто по привычке — легко коснулся её локтя. Совсем чуть‑чуть, буквально на долю секунды. Но этот жест был слишком... естественным, чтобы быть просто деловым.
— Ты это видишь? — тихо, почти не открывая рта, спросил Ландо, поравнявшись с ним.
— Вижу, — так же тихо ответил Шарль, не отрывая взгляда.
— И не удивлён. Совсем.
Во время общего обеда в боксовом кафетерии история получила продолжение.
Мира пришла, держа в руках планшет с заметками, и машинально села рядом с Максом — как это иногда бывало и раньше. Но теперь было отличие: они говорили вполголоса, то и дело переглядываясь. Не о данных — по крайней мере, не только о них.
Иногда она, смеясь, чуть склонялась к нему, он что‑то шептал в ответ. В эти моменты выражение его лица становилось мягче, чем обычно, когда он обсуждал стратегии. Временами он просто смотрел на неё, пока она листала заметки, — дольше, чем нужно было для чтения текста на экране.
— Ну? — Ландо, сидя за столиком напротив вместе с Шарлем, незаметно толкнул того локтем.
— Что скажешь, великий наблюдатель?
— Скажу, что наш план с пирогом и разговорами сработал, — спокойно произнёс Шарль.
— Посмотри, как они двигаются.
— В смысле? — не понял Ландо.
— Они подстраиваются друг под друга, — объяснил Шарль.
— Макс чуть наклоняется — она автоматически делает то же самое. Она тянется за планшетом — он инстинктивно подвигает его ближе к ней. Это... неосознанная синхронизация.
Ландо помешал ложечкой кофе и криво усмехнулся:
— По‑твоему, это хорошо?
— По‑моему, да, — серьёзно ответил Шарль.
— Видел вчера их сессию? Он без вопросов принял её предложение по смещению баланса тормозов вперёд. Обычно он хотя бы спорит, а тут — просто кивнул и поехал. Результат — лучшее время круга в команде.
Ландо шумно выдохнул:
— Знаешь, если это «что‑то» заставит Макса меньше спорить и больше доверять тем, кто за мониторами, — я официально подписываюсь под этим романом. Даже если придётся выслушивать тысячу шуток от механиков.
Шарль хмыкнул:
— Главное, чтобы они оба помнили, что сначала — гонки, потом всё остальное. Но, судя по тому, как они работают, у меня в этом сомнений меньше, чем у FIA в нужде в новых регламентах.
В этот момент Мира подняла глаза от планшета и на мгновение встретилась взглядом с ними. Она чуть склонила голову в приветствии, и в её улыбке было что‑то новое — не просто «коллегиальное», а более тёплое, спокойное.
Макс, уловив это, тоже повернулся. На секунду между ними четырьмя повисло молчаливое, но понятное всем сообщение: «Мы всё видим. И мы — за вас».
Макс перевёл взгляд на Миру, и она еле заметно качнула головой: потом расскажу.
Он ответил так же незаметным кивком и, наклонившись к ней, шепнул:
— Напомни мне потом сказать тебе спасибо.
— За что? — она приподняла бровь, не отрываясь от монитора.
— За то, что даже когда вокруг все обсуждают нас, — он улыбнулся краем губ, — ты всё равно продолжаешь обсуждать тормоза.
Она тихо фыркнула:
— Кто‑то же должен не дать нам улететь в гравий.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало бы, и сказал уже серьёзно:
— Не волнуйся. В этот раз — точно не улетим. Ни там, ни здесь.
— Договорились, — ответила она.
— Тогда поехали работать, партнёр.
— Партнёр, — повторил он, и слово прозвучало уже с новым оттенком.
Они встали одновременно, словно действительно были не просто пилотом и инженером, а чем‑то большим — командой внутри команды. И, наблюдая за ними со стороны, и Шарль, и Ландо прекрасно понимали: какая бы скорость ни ждала их на трассе, кое‑что между ними уже вышло на новый круг. И, похоже, только набирало темп.