teacher and student

Женя.

Сказать, что я была в шоке, - это ничего не сказать. Я была в ахуе. Даже нет. В трихуе.

Валерия как оказалась была замужем. И, ко всему прочему, была беременна. На пятом месяце. А этот мудак, её муж, ударил её в живот. Она потеряла ребёнка. Я сидела на краю кровати и просто тупила в стену, пытаясь переварить это дерьмо. Как так можно? Как можно поднять руку на беременную женщину? На своего же ребёнка? У меня внутри всё перевернулось, когда она рассказывала. Её голос дрожал, а слёзы текли по щекам, и я просто не знала, куда себя деть от этой бешеной злости и боли.

А ещё по дурацкому стечению обстоятельств я познакомилась с её родителями. Мать, конечно, странная - мягко говоря. Взгляд такой скользкий, недоверчивый, будто я что-то украла. А отец вроде ничего, спокойный. Сразу видно, что у Валерий с ним отношения лучше, чем с матерью. Как она ему улыбнулась - тепло, по-настоящему - и у меня внутри кольнуло. Захотелось, чтобы она так и мне улыбнулась. Бред.
Я тряхнула головой.

Кстати, о матери: моя, похоже, вообще забыла обо мне. Я думала, она тревогу забьёт, начнёт названивать, истерить, а она молчит. Неделя прошла. Тишина. Мне даже легче - никто не дёргает нервы. А у меня и так забот по горло.

Надо бы придумать, что делать с Соней. Мигера вроде как помочь хотела, правда, хер знает чем. Но ладно. И мигерой её называть не хочется - после всего, что я узнала, это слово звучит как-то по-дурацки.

Ладно, надо спать. Лежу уже хер знает сколько и не могу уснуть. Всё думаю о том, что сегодня было. И о том, как она выглядела, когда рассказывала про мудака своего. Как её голос ломался, как она сжимала руки, пытаясь успокоиться. А я просто сидела и слушала, чувствуя, как внутри закипает злость на этого ублюдка.

Я сама не заметила, как рука потянулась к лицу. Провела пальцами по щеке, потом к подбородку. И замерла. Потому что именно так я гладила её.

Я вспомнила. Мы сидели на кухне, она плакала, а я просто не знала, что делать. Слёзы катились по её щекам, и я не выдержала. Моя рука сама потянулась к ней. Я провела по её мокрой щеке, стирая дорожки. Пальцы были холодными, а её кожа - тёплой, мягкой. Она вздрогнула, но не отстранилась. И я продолжила. Провела по подбородку, потом по шее, туда, где слёзы впитывались в воротник.

Я смотрела на неё и не могла оторваться. Её глаза - карий. Красивые, блядь. Очень красивые.

Я сказала что-то про мудака, который её не достоин. Голос дрожал, я сама не понимала, что несу. Моя рука всё ещё гладила её, успокаивала. И она не убирала её. Смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

А потом она резко отстранилась. Вскочила, отдёрнула мою руку, будто обожглась. И я поняла - она испугалась. Наверное, вспомнила, что я её ученица. Что это неправильно. Что я не имею права так делать.

Но блядь, я помню, как она смотрела на меня перед этим. Она хотела этого. Я видела.

Я сжала подушку и зарылась лицом, пытаясь прогнать эти мысли. Сердце колотилось как бешеное. Не помогало. Тогда я встала и пошла на балкон.

Нашла свою заначку, спрятанную ото всех. Вышла. Ночной воздух ударил в лицо - холодный, свежий. Я закурила. Сделала затяжку, и внутри будто чуть отпустило.

Надеюсь, Валерия сейчас спит. Не думает ни о чём. И не увидет меня тут с сигаретами. А то завтра опять будет говорить про вред сигарет. И знаете, я даже буду рада это услышать. Потому что это нормально. Это как обычно. Так должно быть.

Странно называть её Валерией. А кратко - так вообще Лера. Интересное имя. И даже красивое. Блять, почему теперь слово «красивое» всё время крутится рядом с ней? Я злилась на себя за это, но отрицать не могла - оно не страшное, оно тёплое, и от него почему-то щемит под ложечкой.

Я докурила, затушила бычок и вернулась в комнату. Залезла под одеяло, уставилась в потолок.

Куда я влипла? Сама хер поймёшь.

Я закрыла глаза. И передо мной снова она. Её лицо, её слёзы на моих пальцах, её взгляд. Я всё ещё чувствую тепло её кожи. И мне страшно от того, что я не хочу это забывать.

Я прошептала в темноту:

- Ты дура. Самая настоящая.

И улыбнулась. Потому что, блядь, я хочу снова её увидеть. И это пугает больше всего.

                      *     *     *

Утро выдалось тяжёлым, вязким, будто я выбиралась из густого тумана, который никак не хотел отпускать. Сказался недосып - я ворочалась полночи, проваливаясь в тревожные, обрывочные сны и выныривая обратно в душную темноту комнаты. Когда я наконец разлепила глаза, за окном уже серело хмурое воскресное утро, и мелкий дождь монотонно барабанил по подоконнику, отсчитывая секунды.

Я села на кровати и прислушалась. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то далеко, этажами ниже, лаяла собака. Валерия ещё не встала. Это было даже к лучшему - мне требовалось время, чтобы собрать мысли в кучу и хоть как-то прийти в себя.

Я босиком прошлёпала в ванную. Умылась ледяной водой, чувствуя, как она обжигает кожу и прогоняет остатки сна. Посмотрела на себя в зеркало - бледная, с синяками под глазами, с волосами, торчащими во все стороны. Краше в гроб кладут, честное слово. Потом осторожно, почти ритуально, обработала шрамы на бёдрах - те самые, о которых Валерия теперь знала. Каждое прикосновение ватки с антисептиком отдавалось не столько физической болью, сколько глухим стыдом где-то под ложечкой. Но она сказала больше не резать. И я держалась. Ради неё.

Когда я вышла в коридор, в квартире по-прежнему стояла тишина. Я заглянула на кухню - никого. Часы показывали начало девятого. Валерия, видимо, тоже плохо спала и теперь отсыпалась. Я решила приготовить завтрак.

Омлет - простое, понятное блюдо. Разбить яйца, плеснуть молока, взбить вилкой до пузырьков. Шипение масла на сковороде наполнило кухню уютным звуком, и на секунду мне показалось, что всё нормально. Что я обычный человек в обычной квартире, а не сломанная кукла с порезанными бёдрами и кашей в голове.

Интересно, если я приготовлю омлет для неё, она ничего такого не подумает? Решит, что я просто благодарна за кров и еду? Или заметит в этом что-то большее - то, что я сама в себе пока боялась признать? Я мотнула головой, отгоняя дурацкие мысли. Готовлю - и готовлю. Не буду же я жарить яйца только для себя, это было бы свинством.

Я разложила омлет по тарелкам, достала хлеб, нарезала сыр. Простенько, но со вкусом. Только села за стол и взялась за вилку, как за спиной послышались мягкие, чуть шаркающие шаги.

- Доброе утро! - выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем я себя чувствовала.

- Доброе, - Валерия прошла к столу, на ходу заправляя растрёпанные волосы за уши. Вид у неё был помятый, под глазами залегли тени - видимо, она тоже провела ночь не лучше моего. Мысли какие-то её мучили, это было заметно по чуть нахмуренным бровям и рассеянному взгляду. Она машинально взяла стакан, налила воды и выпила залпом, будто пыталась смыть привкус тяжёлой ночи.

Потом её взгляд упал на стол, на тарелки с омлетом, на нарезанный сыр, на хлеб в плетёной корзинке. Она замерла на секунду, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти растроганное.

- Это ты приготовила? - она перевела взгляд на меня, и уголки её губ чуть дрогнули в намёке на улыбку.

- Да, - я пожала плечами, чувствуя, как начинают гореть кончики ушей. - Мне показалось, что если я приготовлю завтрак только для себя, это будет не комильфо. Мы же теперь вроде как... вместе живём.

Последние слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать, и тут же захотелось провалиться сквозь пол. «Вместе живём» - это прозвучало так, будто мы пара. Будто у нас отношения. Будто я имею хоть какое-то право...

Но Валерия, казалось, не заметила моей неловкости. Или сделала вид, что не заметила.

- Спасибо, - сказала она просто и села за стол. - Выглядит аппетитно. Честно говоря, я не помню, когда мне в последний раз кто-то готовил завтрак.

Она принялась за еду, а я сидела и ковыряла вилкой омлет, почти не чувствуя вкуса. Потому что в голову снова полезли мысли. Тяжёлые. Липкие. От которых невозможно было отделаться, как ни старайся.

Отношения.

За всю мою недлинную, но уже порядком измотанную жизнь у меня их толком и не было. В начальной школе я была слишком замкнутой, в средней - слишком напуганной тем, что творилось дома. Мать контролировала каждый мой шаг, каждый звонок, каждую записку в рюкзаке. О каких отношениях могла идти речь, если я боялась лишний раз поднять глаза на мальчика, чтобы не получить потом допрос с пристрастием?

Да, в классе седьмом была симпатия. Его звали Дима - высокий, с тёмными вихрами, вечно торчащими в разные стороны, и дурацкой привычкой ходить с расстёгнутой верхней пуговицей рубашки, даже когда замечание делали. У него был заразительный смех, и когда он смеялся, мне тоже хотелось улыбаться, хотя причин для веселья было мало. Я вздыхала по нему недели две, писала дурацкие заметки в тетради, которые потом рвала в мелкие клочья и спускала в унитаз, чтобы мать не нашла. Но это быстро прошло, как проходит юношеская простуда - поболело и отпустило.

А сейчас...

Я подняла глаза и посмотрела на Валерию. Она ела омлет, задумчиво глядя в окно, и утренний свет падал на её лицо, смягчая черты. Её волосы - каштановые, с едва заметным медным отливом - были растрёпаны после сна, и одна прядь всё время падала на лоб, а она машинально заправляла её за ухо. У неё были красивые руки - с длинными пальцами, с аккуратными ногтями без лака. Она держала вилку чуть неловко, по-домашнему, и это делало её какой-то... ближе. Живее. Не как учительница за кафедрой, а как человек. Как женщина.

Внутри у меня что-то сжалось. Нет, не сжалось - потянуло. Сладко и больно одновременно. Я поймала себя на том, что смотрю на её губы, на то, как она жуёт, на то, как двигаются мышцы её шеи, когда она сглатывает. И меня бросило в жар. Я резко отвела взгляд и уставилась в свою тарелку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Лесбиянка.

Это слово возникло в голове, чёткое и страшное, как приговор. Я никогда не думала о себе в таком ключе. Никогда не засматривалась на одноклассниц в раздевалке, не вздыхала по героиням фильмов, не фантазировала о том, о чём, наверное, фантазируют девочки, которым нравятся девочки. У меня и с мальчиками-то ничего не было, куда уж там.

Но сейчас... сейчас я смотрела на Валерию и чувствовала то, чего не должна была чувствовать. Желание быть ближе. Желание касаться. Желание, чтобы она смотрела на меня не как на ученицу, не как на потерянного ребёнка, а как... на кого-то важного. На кого-то, кто может быть рядом не из жалости, а потому что сам этого хочет.

Неужели я правда могу быть лесбиянкой?

От этой мысли меня замутило - не от отвращения, нет. От страха. От осознания того, что если это правда, то моя жизнь станет ещё сложнее, чем была. Мало мне матери-абьюзера, мало шрамов и ночных кошмаров - теперь ещё и это. Запретное. Невозможное. Безнадёжное.

- Ты чего такая задумчивая?

Голос Валерии выдернул меня из этого водоворота так резко, что я вздрогнула. Я подняла глаза и увидела, что она смотрит на меня в упор, чуть склонив голову набок. А потом - не успела я опомниться - она протянула руку и легонько щёлкнула меня по носу. Жест был шутливый, даже детский, но от неожиданности я подскочила на стуле.

- А? - я уставилась на неё с недоумением, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.

А она сидела с таким невинным лицом, будто вовсе ни при чём. Только в уголках губ пряталась едва заметная, лукавая улыбка, а в карих глазах плясали искорки - то ли смех, то ли что-то другое, более глубокое.

- Ты чего такая задумчивая? - повторила она, откидываясь на спинку стула. - Уже пять минут витаешь где-то. Я тебя два раза позвала, ты не слышала.

Я заморгала, пытаясь вернуться в реальность. Два раза? Я правда настолько ушла в себя?

- Я... да так, - пробормотала я, опуская глаза. - Плохо спала. Голова тяжёлая.

Врать я никогда не умела. Валерия это знала - я видела по её лицу, что она мне не поверила. Слишком хорошо она меня изучила за эти дни. Слишком многое замечала. Но допытываться не стала, просто кивнула каким-то своим мыслям и вернулась к завтраку.

А я продолжала ковырять вилкой омлет, хотя аппетит пропал окончательно. Его место заняли другие мысли - тяжёлые, липкие, от которых невозможно было отмахнуться. Они лезли в голову, как мошки в летнюю ночь, и жужжали, жужжали, не давая покоя.

Я пыталась вспомнить хоть один момент, когда я заглядывалась на девушку. Одноклассницы в школьной столовой - нет, ничего. Актрисы в фильмах - ну, красивые, но не более. Случайные прохожие на улице - даже в голову не приходило. Всё моё внимание всегда было занято другим: выживанием, учёбой, попытками не сломаться под гнётом матери.

А тут - она. Валерия. Женщина старше меня на девять лет. Моя учительница. Человек, который приютил меня в самый страшный момент моей жизни. И вместо благодарности я испытываю... это. То, что нельзя испытывать. То, за что мне должно быть стыдно.

Я смотрела на неё исподтишка - на то, как она допивает чай, чуть придерживая чашку кончиками пальцев, на то, как утренний свет запутывается в её волосах, делая их цвет теплее и глубже, на то, как она хмурится, читая что-то в телефоне, и как её ресницы чуть вздрагивают, когда она моргает. Всё это были мелочи, обыденные, незаметные никому другому. Но я замечала. Я запоминала. Я коллекционировала эти мгновения, как дура, и складывала где-то глубоко внутри, где никто не мог их увидеть.

Меня тянуло к ней. Не как к учителю, не как к спасительнице, не как к доброму взрослому, который протянул руку помощи. А как... к женщине. К красивой, сильной, но в то же время уязвимой женщине, которая вчера плакала у меня на глазах и рассказывала о потерянном ребёнке. Которая встала между мной и моей болью и сказала: «Я тебя одну не оставлю».

От осознания этого меня бросило в жар. Кровь прилила к щекам, а в животе что-то сладко и тревожно сжалось. Я резко встала, едва не опрокинув стул, и начала собирать тарелки со стола. Громыхнула посудой, но мне было всё равно - нужно было чем-то занять руки. Отвлечься. Сбежать от этих мыслей хотя бы на пять минут, пока они не свели меня с ума.

- Давай я помою, - предложила Валерия, приподнимаясь.

- Нет, я сама, - ответила я быстрее, чем следовало, и, наверное, слишком резко. Я поймала её удивлённый взгляд и добавила чуть мягче: - Вы готовили вчера, теперь моя очередь. Всё по-честному.

Она не стала спорить, только пожала плечами и вернулась к своему чаю. А я встала к раковине и включила воду погорячее. Пар поднялся над посудой, запотело окно, и кухня наполнилась влажным теплом. Я тёрла тарелки до скрипа, с остервенением отмывая несуществующие пятна. Почти кипяток обжигал пальцы, кожа покраснела, но это помогало. Физическая боль возвращала в реальность, выдёргивала из липкой паутины мыслей, в которой я тонула.

Не думать о том, как она выглядела вчера, когда плакала - беззащитная, с мокрыми дорожками на щеках, с дрожащими губами. Не думать о том, как мои пальцы сами потянулись к её лицу и стёрли эти слёзы. Не думать о том, какая у неё была кожа на ощупь - тёплая, мягкая, чуть влажная. И о том, как она вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась. И о том, как смотрела на меня в этот момент - будто видела впервые.

И особенно не думать о том, что я хочу сделать это снова. И не только это.

Блять.

Я зажмурилась и плеснула в лицо холодной водой из-под крана. Капли потекли по шее, по воротнику футболки, холод пробрал до мурашек. Хорошо. Приводит в чувство. Возвращает в реальность, где я - просто сломанная девчонка с порезанными бёдрами, а она - моя учительница, которая просто пожалела несчастного ребёнка. И ничего больше. И никогда не будет.

- Жень...

Я вздрогнула так, что едва не выронила тарелку. Голос Валерии раздался совсем близко, буквально в паре шагов за спиной. Я не слышала, как она подошла - звук её шагов заглушила вода. Обернулась - она стояла в дверном проёме, облокотившись плечом о косяк, и смотрела на меня. И от этого взгляда у меня внутри всё перевернулось. В нём были забота и нежность, но ещё - что-то третье. Что-то, чему я не могла подобрать названия. Что-то, от чего воздух между нами становился плотнее, а время будто замедлялось.

- Что? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и тут же снова отвернулась к раковине, сделав вид, что меня очень интересует чистота оставшейся тарелки.

- Нам нужно решить, что делать с Соней.

Я замерла. Руки, только что суетившиеся над посудой, застыли. Соня. Точно. В этом хаосе новых, пугающих, запретных чувств я почти забыла о ней. О переписке, которая перевернула мою жизнь. О предательстве, которое ещё вчера жгло так, что хотелось выть. О боли, которая никуда не делась - просто отошла на второй план, заслонённая другим, ещё более страшным открытием.

Но она всё ещё была здесь. Глухая, ноющая, как старый перелом, который зажил неправильно и теперь болит к каждой перемене погоды. Соня. Моя единственная подруга. Человек, который - как мне казалось - растоптал всё, что между нами было.

Я выключила воду и медленно, очень медленно обернулась. Прислонилась спиной к раковине, чувствуя, как холодный край врезается в поясницу, и посмотрела на Валерию.

- Что вы предлагаете? - спросила я, заранее боясь ответа.

- Я думаю, тебе стоит поехать к ней, - сказала Валерия спокойно, но в её голосе слышалась сталь - та самая, которая появлялась, когда она принимала решение и не собиралась отступать. - В больницу. Сегодня. Пока завтра не началась школа и ты не столкнулась с ней нос к носу в коридоре, совершенно не готовая к этому разговору.

Я молчала. Ехать к Соне? Смотреть ей в глаза? Говорить о том, что она сделала? О том, что я прочитала те чёртовы строчки - «она заслужила», «я с ней только из любопытства»? Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Одно дело - послать ей гневное сообщение с безопасного расстояния. Другое - стоять напротив и видеть, как она врёт тебе в лицо. Или - что ещё хуже - не врёт.

- Я не знаю, смогу ли, - честно сказала я, и голос предательски дрогнул. - Меня трясёт от одной мысли. Я... я боюсь, что сорвусь. Боюсь, что наговорю такого, о чём потом пожалею. Или наоборот - не смогу сказать ничего, просто буду стоять и хлопать глазами.

Валерия сделала шаг ко мне. Один. Потом ещё один. Теперь она стояла совсем близко - ближе, чем обычно позволяют себе учителя со своими учениками. Я чувствовала запах её духов и ещё что-то, более тонкое, что было просто её собственным запахом. Чувствовала тепло, исходящее от её тела. Видела крошечную родинку над левой бровью, которую раньше не замечала.

- Я поеду с тобой, - сказала она, и её голос прозвучал мягче, но не менее твёрдо. - Я не буду вмешиваться, если ты не захочешь. Не буду подсказывать, что говорить. Просто буду рядом. В палате или за дверью - как тебе будет удобнее. Но ты не будешь одна, Жень. Слышишь? Не будешь.

Она сказала это так просто, так обыденно, будто речь шла о поездке в магазин за хлебом. И от этой простоты у меня защипало в глазах, а горло сдавило спазмом. Я быстро отвернулась к раковине, делая вид, что вытираю и без того сухую столешницу. Пальцы дрожали, и тряпка ходила ходуном, но я не могла остановиться.

Никто. Никто и никогда не говорил мне такого. «Я буду рядом». Три слова, которые переворачивали всё внутри. От них хотелось плакать и смеяться одновременно. От них хотелось верить, что всё действительно может быть хорошо.

- Хорошо, - выдохнула я, всё ещё не оборачиваясь. Голос звучал хрипло, будто я не спала трое суток. - Давайте съездим. Прямо сейчас. Пока я не передумала.

- Тогда собирайся, - сказала Валерия и, чуть помедлив, легко коснулась моего плеча. Всего на секунду. Но от этого прикосновения по моему телу пробежала тёплая волна, и сердце пропустило удар. - Я пока оденусь. Выезжаем через пятнадцать минут.

                    *     *     *

Больница встретила нас запахом - густым, резким, пропитавшим каждый угол. Лекарства, спирт, хлорка и что-то ещё, едва уловимое, что всегда витает в этих стенах - запах боли, страха и надежды одновременно. Мои шаги по линолеуму коридора звучали слишком громко, неестественно громко, будто я шла не в обычной больнице, а в каком-то храме, где даже дышать нужно шёпотом. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, и каждый удар словно говорил: «Поверни назад. Ты не готова. Ты не справишься».

Валерия шла рядом - молча, не касаясь меня, но её присутствие ощущалось каждой клеткой моего тела. Как якорь. Как тихая, несокрушимая опора. Она ничего не говорила, не давала советов, не пыталась подбодрить пустыми словами, но сам ритм её шагов, чуть более тяжёлый и уверенный, чем мой, задавал мне темп. Я подстраивалась под него, как подстраиваются под биение метронома, когда разучивают сложную пьесу и боятся сбиться.

Она верила, что я справлюсь. И от этого во мне, вопреки всему, тоже зарождалась крошечная, хрупкая вера в себя.

Палата 312. Табличка с номером - белая, стандартная, ничем не примечательная - вдруг показалась мне воротами в другую реальность. Я остановилась перед дверью, и ноги будто приросли к полу. Стало трудно дышать. Воздух сделался вязким, как кисель, и каждый вдох давался с усилием. Я смотрела на эту дверь и думала: там, за ней, - человек, который, возможно, предал меня. Или человек, которого я сама, возможно, несправедливо обвинила. В любом случае, шаг за эту дверь изменит всё. Обратной дороги не будет.

Валерия чуть коснулась моего локтя. Прикосновение было лёгким, почти невесомым - просто кончики пальцев, едва задевшие рукав моей куртки, - но я почувствовала его всей кожей. Словно тёплая волна пробежала от локтя к плечу, к шее, к сердцу.

- Я здесь, - сказала она тихо. Голос прозвучал мягко, но в нём была та самая сталь, которая не позволяла усомниться ни на секунду. - Иди. Я буду рядом. Всё, что бы ты ни услышала, всё, что бы ты ни сказала - я рядом. Помни об этом.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух со свистом входит в лёгкие и выходит обратно, не принося облегчения. И толкнула дверь.

Палата была светлой. Двухместная, но вторая койка пустовала - застеленная, ровная, нетронутая. Соня лежала у окна откинувшись на подушку, укрытая больничным одеялом до пояса. Рядом с кроватью стояла капельница - прозрачная трубка тянулась к её руке, закреплённая пластырем на сгибе локтя. Монитор на тумбочке мерно попискивал, выводя зелёную линию пульса. На столике лежали какие-то таблетки в блистерах, стакан воды и потрёпанная книжка заломившимися страницами вниз - видимо, Соня пыталась читать до моего прихода.

Увидев меня, она вздрогнула и резко выпрямилась - слишком резко для человека, подключённого к капельнице. Трубка натянулась, и она поморщилась от боли, машинально поправив пластырь на руке.

- Женя? - в её голосе было столько искреннего, неподдельного удивления, что я на секунду замешкалась. Этот голос звучал так, будто она не ожидала меня увидеть никогда в жизни. Будто мой приход был чудом. Будто она сама хотела меня позвать, но не решалась.
- Ты... что ты здесь делаешь?

Я прошла в палату, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Валерия осталась в коридоре. Я знала, что она смотрит. Знала, что она здесь. И от этого было чуть легче.

- Ты как? - спросила она осторожно. Голос звучал тихо, бережно, будто она разговаривала с тяжелобольным. - Я слышала... ну, что тебя не было в школе. Я пыталась дозвониться, но ты не брала трубку. Писала ты не отвечала. Я волновалась. Я правда волновалась, Жень.

- Волновалась? - я не смогла сдержать горькой усмешки, но в этой усмешке было больше боли, чем иронии. Слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать, и прозвучали резче, чем хотелось. - Правда?

Соня нахмурилась. Она выглядела искренне сбитой с толку - брови сошлись к переносице, губы чуть приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но не находила слов. Я слишком хорошо её знала, чтобы не заметить: это недоумение было настоящим. Не наигранным. Но я запретила себе в это верить. Пока запретила.

- Жень, что случилось? - она чуть подалась вперёд, и трубка капельницы снова натянулась. Она этого даже не заметила.
- Ты какая-то странная. Ты... ты смотришь на меня так, будто я тебе враг.

Я достала телефон. Пальцы дрожали - мелко, противно, и я никак не могла попасть в галерею с первого раза. Вот они. Те самые фото, которые...Которые перевернули мою жизнь. Которые загнали меня на балкон с сигаретами и чуть не довели до того, о чём я даже думать боялась. Я столько раз пересматривала эти строчки, что могла процитировать их наизусть. Слова отпечатались в мозгу, как клеймо.

- Вот, - я протянула ей телефон, и голос предательски дрогнул, хотя я изо всех сил старалась, чтобы он звучал твёрдо. - Читай. Это твоя переписка с Ритой.

Соня взяла телефон. Её пальцы, свободные от капельницы, чуть подрагивали - от слабости или от непонимания происходящего, я не знала. Она вгляделась в экран, и несколько секунд в палате стояла абсолютная тишина. Только пикал монитор, отсчитывая удары её сердца, да где-то в коридоре звучали приглушённые голоса медсестёр.

Я смотрела на её лицо и видела, как оно меняется.

Сначала - непонимание. Лёгкое, поверхностное. Она просто не узнавала текст.

Потом - узнавание. Она увидела номер, имя, и брови поползли вверх.

И наконец - ужас. Настоящий, глубокий, такой, от которого расширяются зрачки и бледнеют губы. Она прочитала эти строчки - «она заслужила», «я с ней только из любопытства», «пусть эта драма уже закончится, мне скучно» - и её лицо побелело так, будто из него разом выкачали всю кровь.

- Что это? - прошептала она. Голос был едва слышен, сорванный, чужой. - Откуда это у тебя?

-Павлик показал, - я скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя. Это был жест защиты. Я как будто строила баррикаду между нами, чтобы не дать ей приблизиться. - Брат Риты. Сказал, что случайно увидел твою переписку. Сфоткал и показал мне. И знаешь, что я там прочитала, Соня? Что я тебе мешаю. Что я для тебя - просто способ развлечься. Что ты ждёшь, когда «закончится эта драма с Валерией», чтобы было о чём поболтать с Ритой. Что моя мать правильно делает, когда бьёт меня. Что я это заслужила.

Я выпалила всё это на одном дыхании и замолчала, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с отчаянием - гремучая смесь, от которой дрожали руки и срывался голос.

Соня смотрела на меня, и по её щекам текли слёзы. Крупные, прозрачные, они скатывались по подбородку и капали на больничную рубашку, оставляя тёмные пятна на ткани. Она не вытирала их - просто смотрела на меня во все глаза, будто видела впервые. Будто я была не я, а какой-то чужой, страшный человек, который пришёл её обвинить в том, чего она не совершала.

- Женя... - голос её сорвался, и она всхлипнула. - Это не я.

- Что значит «не ты»? - я почти выкрикнула, и мой голос эхом отразился от стен палаты. Я знала, что ору. Знала, что Валерия слышит каждое слово. Но остановиться уже не могла. Меня несло, как поезд под откос. - Вот твой номер! Вот твои слова! Вот твой стиль общения - эти словечки, эти смайлики! Ты думаешь, я совсем дура?! Ты думаешь, я не узнаю, как ты пишешь? Ты эти фразы мне самой говорила сто раз!

- Это не мои сообщения! - Соня тоже повысила голос, впервые за весь разговор. Она даже подалась вперёд, забыв о капельнице, и трубка резко натянулась, заставив её поморщиться. Но она не обратила на это внимания. Её глаза - голубые, всегда такие спокойные и ясные - сейчас горели отчаянием. - Я никогда этого не писала! Никогда, слышишь?! Я никогда не обсуждала тебя с Ритой! Я никогда не говорила о тебе гадости - ни ей, ни кому-либо ещё! Клянусь тебе! Клянусь мамой!

- Тогда откуда это у Павлика? - я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но изо всех сил их сдерживала. Я не имела права плакать сейчас. Не перед ней. - Он что, сам это придумал? Из головы взял твой номер? Твой стиль? Твои шутки, которые знаю только я?

Соня замолчала. Она смотрела на меня - и я видела, как в её голове что-то происходит. Как будто пазл, разбросанный по полу, вдруг начал складываться в единую картину. Она прикусила губу, нахмурилась, и в её глазах промелькнуло что-то новое. Не страх. Не обида. Узнавание.

- Павлик - брат Риты, - сказала она тихо, почти шёпотом. - Женя, ты не думала, что Рита могла... всё это подстроить?

Я застыла. В висках застучало, перед глазами поплыло.

- Что?

- Рита... - Соня всхлипнула и наконец вытерла слёзы здоровой рукой, той, что без капельницы. Движение было резким, почти злым. - Она ненавидит меня. Уже давно. С прошлого года.

- С прошлого года? - я нахмурилась, пытаясь вспомнить, что такого случилось в прошлом году. - С чего это?

Соня опустила глаза. Она молчала, кусая губы, и я видела, как в ней борются желание рассказать и страх. Наконец она решилась.

- Была одна история, - сказала она тихо, глядя в одеяло. - Грязная. Рита хотела, чтобы я помогла ей подставить одну девочку из параллельного класса. Ну, ты знаешь её методы: слухи, сплетни, подставные переписки, скриншоты, которые отправляют не тем, кому надо. Она всегда была в этом мастером. Она этим живёт. Это как наркотик для неё - чужая боль, чужие слёзы. А я отказалась. Сказала, что не хочу мараться.

Соня подняла на меня глаза, и в них стояла такая боль, что у меня дыхание перехватило.

- И тогда Рита посмотрела на меня... - она поёжилась, будто от холода, хотя в палате было тепло, даже душно. - Так посмотрела, что у меня мурашки по спине побежали. И сказала: «Ты ещё пожалеешь. Я сделаю так, что ты потеряешь всё, что тебе дорого. У тебя же есть эта... подружка твоя вечная, Женя? Ну вот. Попрощайся с ней заранее».

В палате повисла тишина. Густая, вязкая, как патока. Я слышала только мерное пиканье монитора и собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Мне казалось, что весь мир замер, и только мы двое - я и Соня - остались в этой палате.

- И ты думаешь... - начала я, но голос сорвался.

- Я не думаю, я знаю, - перебила Соня, поднимая на меня заплаканные глаза. - Она могла подговорить Павлика. Он младше, он ей верит, он делает всё, что она скажет. Или она могла создать фейковый аккаунт с моим номером. Или взломать мой старый - я уже не помню, где я была авторизована. Ты же знаешь, она помешана на всём этом. Для неё это игра, Женя. Игра, в которой люди - фигуры. А я стала её мишенью. И ты - тоже.

Я молчала. В голове всё смешалось - факты, даты, воспоминания. Рита, которая всегда недолюбливала меня. Павлик, который никогда раньше не интересовался мной, а тут вдруг проявил «заботу». Его слова: «Слушай, Жень, я тут такое увидел... Ты должна знать». Его глаза - бегающие, какие-то слишком взволнованные. Слишком старательно изображающие сочувствие.

А что, если Соня права? Что, если меня просто использовали? Развели, как дуру?

- Ты врёшь, - сказала я, но голос прозвучал неуверенно. Я сама слышала, как он дрогнул в конце, выдавая меня с головой.

Соня покачала головой. Медленно, устало.

- Я не вру. Жень, посмотри на меня. - Она подалась вперёд, насколько позволяла капельница, и взяла меня за руку. Её пальцы были холодными - то ли от лекарств, то ли от волнения. - Ты знаешь меня шесть лет. Шесть лет! Мы с тобой сидели за одной партой, когда мне было десять, а тебе - одиннадцать. Ты помнишь, как я приносила тебе свои конспекты, когда ты болела? Как мы вместе плакали на подоконнике в школьном коридоре после того, как твоя мать... - она запнулась и не договорила. Да и не нужно было договаривать. Я всё помнила.

Господи, я всё помнила.

- Неужели ты правда веришь, что я могла так с тобой поступить? - продолжала она, и голос её дрожал. - Что я могла писать такое за твоей спиной? Смеяться над твоей болью? Ждать, пока ты сломаешься окончательно? Ты серьёзно думаешь, что я - вот эта? Та, что на скриншоте?

Я стояла и молчала. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний - яркие, живые, тёплые. Как Соня делилась со мной обедом, когда у меня не было денег, и делала это так, будто ей самой не хочется есть. Как она соврала моей матери, что мы вместе делаем проект, чтобы я могла остаться у неё на ночь и не идти домой, где меня ждал очередной скандал. Как она обнимала меня, когда я ревела в туалете после того, как мать... после всего. Как мы сидели на подоконнике в школьном коридоре, свесив ноги, и она говорила: «Когда-нибудь мы вырастем и уедем отсюда. Вместе. Снимем квартиру, заведём кота. И никто нас не тронет».

Эти слова - «никто нас не тронет» - эхом отозвались в моей голове. Она обещала мне защиту. Она была единственным человеком, кому я верила.

Неужели всё это было притворством? Неужели можно так играть шесть лет подряд? Неужели человек способен на такую ложь - долгую, терпеливую, безупречную?

- Я не знаю, - прошептала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. - Я уже ничего не знаю. Я запуталась, Сонь. Я так запуталась, что не понимаю, где правда, а где ложь.

Соня глубоко вздохнула и откинулась на подушку. Она выглядела измотанной - бледная, с тёмными кругами под глазами, с дрожащими губами. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды. Монитор пищал, выводя зелёную линию пульса - ровную, спокойную, несмотря на всё.

- Я не знаю, что сказать тебе сейчас, чтобы ты поверила, - произнесла она тихо, глядя в потолок. - У меня нет доказательств. Я здесь уже несколько дней, меня колют какими-то препаратами, я постоянно хочу спать и почти ничего не соображаю. Но я прошу тебя... - она снова повернула голову ко мне, и в её глазах я увидела мольбу. Чистую, отчаянную, такую искреннюю, что у меня внутри что-то дрогнуло. - Дай мне шанс. Когда меня выпишут, когда я вернусь, мы сядем и разберёмся. Вместе. Посмотрим переписки, проверим аккаунты, сходим к Павлику - да что угодно. Только дай мне шанс. Ты же можешь дать мне этот шанс? После всего, что у нас было?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то медленно, нехотя, как замёрзшая река весной, начинает оттаивать. Я всё ещё не верила. Но я уже не была так уверена в её вине. Слишком многое не сходилось. Слишком многое пахло Ритой.

- Хорошо, - сказала я наконец, и это слово далось мне с огромным трудом, будто я выталкивала его сквозь бетонную стену. - Я дам тебе шанс. Один.

Я поставила на тумбочку пакет, который всё это время нервно сжимала в руке. Фрукты - яблоки, виноград, пара апельсинов. Купила в больничном киоске. Сама не знаю зачем. Наверное, не могла прийти с пустыми руками к человеку, который когда-то был мне дорог. К человеку, который, возможно, всё ещё оставался моей единственной подругой.

- Здесь фрукты, - сказала я, избегая смотреть ей в глаза. - Виноград, яблоки. Ешь. Раз анализы плохие, тебе нужны витамины.

Соня посмотрела на пакет, потом на меня. В её глазах блеснула надежда - робкая, осторожная, как первый луч солнца после затяжной грозы. Она улыбнулась - слабо, дрожащими губами, но это была самая настоящая улыбка.

- Ты принесла мне фрукты? - прошептала она.

- Не обольщайся, - буркнула я, чувствуя, как щёки заливает румянец. - Просто в больничном киоске больше ничего не было. И вообще, это не значит, что я тебя простила.

- Я знаю, - она всё ещё улыбалась. - Но всё равно спасибо. Я не подведу тебя. Обещаю.

Я ничего не ответила. Просто развернулась и вышла из палаты - быстро, резко, пока слёзы, стоявшие в глазах, не прорвались наружу при ней. Пока я не передумала. Пока не сделала или не сказала что-то, о чём могла бы пожалеть.

В коридоре Валерия ждала меня. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня с тем самым выражением, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри. Забота. Тепло. И что-то ещё - что-то, что я боялась назвать даже мысленно.

- Ты как? - спросила она, отрываясь от стены и делая шаг мне навстречу.

- Не знаю, - честно ответила я. Голос звучал глухо, устало, будто я не спала трое суток. - Она клянётся, что это не она. Что Рита всё подстроила. Что Павлик не случайно показал мне переписку.

- Я слышала часть разговора, - Валерия кивнула и чуть нахмурилась, собираясь с мыслями. - И знаешь... я смотрела на неё. На её лицо, на реакцию, на то, как она плакала. Если она врала, то она гениальная актриса. Уровня МХАТа или выше.

- Вы думаете, она говорит правду? - я подняла на неё глаза.

Валерия задумалась. Она не спешила с ответом, и это было правильно - я не хотела пустых утешений, я хотела правды.

- Я думаю, - сказала она наконец, тщательно подбирая слова, - что это не похоже на ложь. Слишком искренне. Слишком по-настоящему. Понимаешь... есть такая вещь - микромимика. Мелкие движения лица, которые невозможно подделать. Когда человек врёт, он всегда напряжён, он контролирует каждую мышцу. А Соня была... свободна. Естественна. Она плакала, не пытаясь казаться красивой в своём горе. Она хватала тебя за руку, не думая о том, как это выглядит. Она была испугана не тем, что её раскрыли, а тем, что ты могла в это поверить.

Я задумалась. Валерия была права. Соня действительно выглядела искренней. Но я всё ещё боялась. Боялась поверить - и снова обжечься.

- Время покажет, - сказала я наконец, и эти слова прозвучали как приговор. - Если она врёт - я узнаю. И тогда пусть пеняет на себя. А если правда...
- я вздохнула, чувствуя, как в груди что-то разжимается, - тогда Рита за всё ответит. За каждый мой шрам. За каждую бессонную ночь. За всё.

Валерия чуть улыбнулась - той самой улыбкой, от которой у меня внутри разливалось тепло. И положила руку мне на плечо. Ладонь была тёплой, уверенной, и я на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать это.

- Умница, - сказала она. - А теперь поехали домой. Тебе нужно отдохнуть. Завтра в школу.

Я кивнула. Мы пошли к выходу - она чуть впереди, я следом, - и я вдруг поймала себя на мысли, что слово «домой» из её уст прозвучало... правильно. Тепло. Так, будто у меня и правда был дом. Не тот, где мать, крики и вечный страх. А настоящий - где ждут, где тепло, где чай на кухне и тихий голос, который говорит: «Ты справишься».

* * *

Вечером мы снова сидели на кухне. За окном уже стемнело, дождь так и не прекратился, и его монотонный стук создавал ощущение уюта, отгороженности от всего мира. Я пила чай - горячий, сладкий, - обхватив кружку обеими ладонями, и думала. О Соне. О Валерии. О себе. О том, что завтра понедельник и мне снова идти в школу.

Страх никуда не ушёл. Он всё ещё был здесь - глухой, ноющий, как боль в заживающей ране. Но он стал каким-то более управляемым. Будто я знала: даже если завтра всё пойдёт не так, даже если все в школе будут пялиться и шептаться, даже если Рита окажется хитрее, чем я думаю, - у меня есть куда возвращаться. У меня есть человек, который скажет: «Садись, попей чаю. Мы справимся».

- Валерия Дмитриевна, - позвала я, и мой голос прозвучал тихо, почти робко.

- Да? - она подняла глаза от кружки.

- Спасибо вам. За всё. За то, что поехали со мной. За то, что не бросили. За то, что... - я запнулась, подбирая слова, - что просто были рядом.

Она улыбнулась - тепло, открыто, и в этой улыбке не было ни фальши, ни учительской снисходительности. Только искренность.

- Не за что, - сказала она. - Я же обещала: я тебя одну не оставлю. А свои обещания я привыкла выполнять.

И в этот момент я окончательно поняла две вещи.

Первая: завтра я иду в школу с высоко поднятой головой. Потому что я не одна. Потому что у меня есть опора. Потому что кто бы что ни говорил - я справлюсь.

Вторая - и от этой мысли у меня сладко защемило сердце и одновременно стало страшно до дрожи в коленях: я влюбилась. По уши. Безнадёжно. В свою учительницу. В женщину, которая старше меня почти на десять лет. В человека, которому я не имею права даже намекнуть о своих чувствах. Но они были - яркие, живые, пугающие. И я не знала, что с ними делать.

Я допила чай, пожелала Валерии спокойной ночи и ушла в свою комнату. Легла в кровать, уставилась в потолок и пролежала так, наверное, час, прежде чем провалилась в тревожный, обрывочный сон.

Завтра понедельник. Завтра новый день.

И каким бы он ни был - я встречу его не одна. А это уже больше, чем у меня было за всю мою жизнь.

_____________________________

Прода - 5⭐️

Ребята, а что с активностью? Читают многие, а звёздочки оставляют всего несколько человек. Если вам несложно, поддержите, пожалуйста, - мне будет очень приятно. Отнеситесь с пониманием. ❤️‍🩹

Слов- 6461