Откровение
Сознание возвращалось кусками. Сначала я услышала гул за окном - ровный, надоедливый, он ввинчивался в виски. Потом даже сквозь закрытые веки пробился свет, и от него голова заболела ещё сильнее.
Я попыталась перевернуться на бок, и меня скрутило тошнотой. Тело было чужим. Каждая мышца ныла, будто меня переехали, а потом заставили бежать до потери пульса. Особенно ломило поясницу и руки - они казались ватными, тяжелыми, я не чувствовала их веса. Я попыталась сглотнуть, и во рту началась пустыня. Язык распух, прилип к нёбу, я не могла даже пошевелить им.
- Тише, тише, - голос донёсся откуда-то сверху.
Я с трудом разлепила глаза. Надо мной склонилась Валерия Дмитриевна. Лицо у неё было уставшее, под глазами залегли тени, но я не увидела в них осуждения. Только тревогу и такую жалость, от которой мне захотелось провалиться сквозь матрас.
- Попей, - она осторожно подсунула ладонь под мой затылок и приподняла голову. Подушка была мокрой от пота, и я чувствовала, как волосы прилипли к вискам. - Ну же, маленькими глотками.
Край стакана коснулся моих губ. Я почувствовала воду и кислый привкус лимона. Сделала глоток. Горло обожгло, но вместе с болью пришло и облегчение. Во рту остался горький привкус - вчерашний, химический, от которого меня снова передёрнуло. Я поперхнулась, и часть воды стекла по подбородку на шею, но рука Валерии Дмитриевны не дрогнула, она всё так же поддерживала мою голову, давая мне просто пить.
- Сейчас полегчает, - сказала она, убирая стакан. - Я положила в воду аспирин и сорбент.
И правда, спустя минуту ломота перестала быть острой, превратилась в глухое ноющее недомогание. Я лежала неподвижно, глядя в белый потолок, и пыталась вспомнить вчерашнее. Но воспоминания распадались на цветные пятна, от которых снова начинало мутить.
- Тебе нужно поесть, - голос Валерии Дмитриевны звучал спокойно, но я чувствовала в нём сталь. - Я сейчас принесу. Не вздумай засыпать, слышишь?
Она вышла, и я осталась одна. В тишине слышался только собственный пульс - сбивчивый, слишком громкий. «Ломкость» - вот точное слово. Я чувствовала себя хрупкой, как стекло, и боялась дышать полной грудью, чтобы не рассыпаться на куски.
Валерия Дмитриевна вернулась почти сразу. В руках у неё была миска, от которой поднимался пар. Запах куриного бульона ударил в нос, и я с удивлением почувствовала, как в животе заурчало. Не то чтобы голод - просто организм соглашался на что-то тёплое.
- Приподнимись, - она села на край кровати и, не спрашивая разрешения, подхватила меня под плечи, ловко подкладывая вторую подушку. - Вот так. Держи.
Ложка с бульоном приблизилась к губам. Я хотела сказать, что справлюсь сама, но рука дрогнула, не слушаясь. Валерия Дмитриевна кормит меня с ложечки как маленькую. Я сдалась. Бульон был тёплым, успокаивающим. Он разливался по желудку, разгоняя холод. Он шёл легко, будто измученный ядом организм наконец-то принял что-то живое.
Я съела почти всё. Только тогда я заметила, что перестала дрожать. В голове чуть прояснилось, хотя ватная тяжесть никуда не ушла. Я опустила взгляд на свои руки - бледные, с синими прожилками, - и выдохнула. Сейчас она уйдёт. Скажет «отдыхай», и я просто провалюсь в сон.
Но она не ушла.
Она поставила пустую миску на тумбочку, села ровнее.
-Женя, - сказала она тихо, но твёрдо, в голосе уже не было той мягкости, что минуту назад. - Поесть мы поели, отдышаться дали. Давай так: откладывать мы разговор не будем.
Я застыла. Сердце, только начавшее биться ровнее, снова пропустило удар.
- Вчера я тебя раздела, и я видела... -Она выдержала паузу, и мне показалось, что комната перестала дышать. - Бёдра. Всё, что ниже.
Я резко, почти судорожно отвернулась к стене. Я уставилась в побелку и старалась не дышать. Она видела. Она всё видела. Эти линии - мои, постыдные, глубокие, которые я прятала ото всех. Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает ком.
- Ты понимаешь, - голос Валерии Дмитриевны был спокойным, пугающе спокойным, без истерики, - что человек не будет просто так резать собственные бёдра? Не от хорошей жизни. И не от плохой компании. Ты сейчас не дома, я не твоя мать и не классный руководитель. Я просто человек, который не хочет, чтобы его ученица сдохла в ближайший месяц.
Каждое слово падало тяжело, как камень. Я прижалась щекой к подушке, сжавшись в комок, и молчала. Молчала упрямо. По щеке скатилась одна горячая слеза, за ней вторая. Я вцепилась пальцами в край одеяла и молчала.
Мне хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю. Но она сидела рядом. И не уходила.
Я молчала. Смотрела в стену и молчала, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, оставляя липкую корку. Валерия Дмитриевна не торопила. Она просто сидела рядом, и от этого было ещё тяжелее. Если бы она кричала, я бы закрылась. Если бы угрожала - я бы ушла в себя. Но она молчала и ждала.
И я заговорила.
Сначала слова не шли. Я открывала рот, и оттуда вырывался только хриплый, сдавленный звук. Я сглотнула, облизала пересохшие губы и попыталась снова. Получилось медленно, тяжело, будто я вытаскивала каждое слово из самого дна.
- Павлик... - выдохнула я. - Он показал мне переписку.
Горло сжалось. Я замолчала, чувствуя, как внутри всё холодеет. Валерия Дмитриевна не перебивала, только чуть подалась вперёд, давая понять, что она слушает.
- Переписку его сестры... Риты... и Сони.
Имя Сони обожгло язык. Я закрыла глаза, и передо мной снова всплыли эти строчки. Строчки, которые перевернули всё внутри.
- Там Соня... - голос сорвался, я снова замолчала, вцепившись пальцами в край одеяла. - Соня писала, что я у неё на ночёвке. Что не могла ответить сразу, потому что я там.
Я чувствовала, как Валерия Дмитриевна замерла рядом. Но она не спрашивала, не подгоняла. Я собиралась с силами и говорила дальше. Слова давались с трудом, я задыхалась между ними, но продолжала.
- Рита спросила, почему я прибежала к Соне. И Соня сказала... - я сглотнула, ком в горле мешал дышать, - что мать меня побила. Опять.
Я почувствовала, как дрожат руки. Сжала их под одеялом, пытаясь унять дрожь.
- А Рита ответила... что я заслужила. - Я выдавила это почти шёпотом. - Что я сама виновата. И что Соня должна... послать меня. Закончить нашу дружбу.
Голос предательски дрогнул. Я прикусила губу, чувствуя солёный привкус крови.
- Соня сказала, что уже думала об этом. Что у меня какие-то тёрки с Вами... - я на мгновение замялась, поднимая взгляд на Валерию Дмитриевну, и снова отвела глаза, - и что ей интересно, что там. Поэтому она ещё держится рядом со мной.
Тишина повисла в комнате. Я слышала только собственное прерывистое дыхание и звон в ушах.
- Они планировали встретиться на следующий день, - продолжила я, чувствуя, как голос становится всё тише, почти беззвучным. - Пока меня не будет в школе. Чтобы поболтать. Обо мне. Как о чём-то смешном.
Я замолчала. Слова кончились. Я сжалась в маленький комок, отвернувшись к стене, и чувствовала, как всё тело дрожит мелкой противной дрожью.
Это было как раз когда, я ушла перед вашим уроком, - выдохнула я. - Я увидела эту переписку, и я просто... я не знаю. Я вышла из школы. А дальше...- я посмотрела на свои бедра где были порезы.
Я замолчала надолго. Валерия Дмитриевна не двигалась, не перебивала, и я чувствовала на себе её взгляд - тёплый, внимательный, совсем не осуждающий.
- И теперь я здесь, - договорила я почти беззвучно. - Потому что домой возвращаться некуда. И потому что Соня оказалась не подругой. И потому что... я никому не нужна.
Последние слова вырвались сами собой. Я не хотела их говорить, но они вырвались, и я замерла, боясь вздохнуть. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и ждала. Чего - не знала. Смеха? Нотаций? Безразличия?
Только ощущала рядом тепло чужого человека, который не уходил. И от этого почему-то хотелось плакать ещё сильнее.
Я замолчала. Слова кончились, и в голове осталась только пустота. Я лежала, сжавшись в комок, уткнувшись лицом в мокрую от слёз подушку, и ждала. Ждала, когда меня оставят в покое. Когда скажут что-то вроде «ну, бывает» или «всё образуется». Пустые слова, от которых становится только хуже.
Но Валерия Дмитриевна молчала.
Я слышала её дыхание - ровное, спокойное. И вдруг почувствовала, как кровать слегка прогнулась под её весом. Она подвинулась ближе. Совсем близко. Я замерла, не понимая, что происходит.
А потом её руки обхватили меня. Осторожно, будто я была из стекла. Одна ладонь легла мне на плечо, другая - на затылок, и она притянула меня к себе, уткнув мою голову себе в плечо.
- Господи, Женя... - выдохнула она тихо, почти беззвучно.
И я сломалась.
Из груди вырвался звук - чужой, дикий, на который я не была способна. Я зарыдала. По-настоящему, навзрыд, захлёбываясь слезами, чувствуя, как всё, что я держала внутри днями, неделями, выплёскивается наружу. Я вцепилась пальцами в её кофту, прижимаясь к ней, и плакала, пока не кончился воздух в лёгких. Я не помнила, когда последний раз меня так держали. Наверное, никогда.
Валерия Дмитриевна не отстранялась. Она гладила меня по голове, по спине, что-то шептала тихо, неразборчиво, и я чувствовала только тепло её рук и запах её духов - какой-то спокойный, цветочный. Она не говорила, что всё будет хорошо. Она просто была рядом.
Я плакала долго. Пока не кончились слёзы. Пока дыхание не выровнялось, оставляя только сухие, болезненные всхлипы. Голова гудела, глаза саднило, но внутри вдруг стало тихо. Пусто, но тихо.
- Отпустило? - спросила она тихо, всё ещё держа меня за плечи.
Я кивнула, не поднимая головы. Горло болело, говорить не хотелось.
- Послушай меня, - её голос стал серьёзным, но мягким. Она осторожно отстранилась, заглядывая мне в лицо. Я отвела глаза, стыдясь своих опухших век и мокрых щёк. - Сейчас мы сделаем так. Ты отдыхаешь. Просто лежишь. Забываешь обо всём, что было вчера и сегодня. Твоя задача выспаться и прийти в себя.
Я молчала, не в силах возразить.
- А завтра... - она выдержала паузу, - завтра мы придумаем план насчёт Сони. Насчёт всего. Я тебя одну не оставлю, слышишь?
Её пальцы сжали мою ладонь, и я почувствовала, как по телу разливается что-то тёплое. Страх? Нет. Какое-то странное облегчение.
- только одно условие, - голос Валерии Дмитриевны стал чуть жёстче, но в нём не было угрозы. - Ты больше не режешь себя. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. Я не хочу видеть эти шрамы. Если тебе станет так плохо, что руки потянутся к лезвию - ты приходишь ко мне. В любое время. Днём, ночью, посреди урока. Подходишь и говоришь: «Валерия Дмитриевна, мне плохо». И я сделаю всё, чтобы тебе стало легче.
Я подняла глаза. Она смотрела на меня в упор, и в её взгляде не было жалости, только твёрдая, несгибаемая решимость. Она не просила. Она требовала. Но требовала так, что я не хотела спорить.
- Договорились? - спросила она.
Я открыла рот, но голос не слушался. Я просто кивнула, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы - только теперь они были другими. Не горькими. Какими-то... освобождающими.
Валерия Дмитриевна улыбнулась - уголками губ, устало, но тепло. Она снова притянула меня к себе, и я уткнулась носом в её плечо, закрывая глаза.
- Спи, Женя, - услышала я её голос уже сквозь наваливающуюся дремоту. - Завтра будет новый день. И мы с ним справимся.
Я не знала, будет ли завтра легче. Но впервые за долгое время я чувствовала, что я не одна. И этого было достаточно, чтобы провалиться в сон.
____________________________
5⭐️- прода
Слов - 1775