Чужая в двух мирах

ГЛАВА 14. Ожидание неизвестности хуже самой неизвестности

Когда-то по этой дороге я ехала в карете с отцом. Даже года ещё не прошло с того счастливого дня. Теперь я ехала в клетке в Сент-Огастин.

Благо женщины, сидевшие рядом со мной, не задавали мне вопросов. Кто-то плакал. Кто-то отрешённо смотрел на меняющийся пейзаж. На ком-то были кандалы. Не знаю, зачем женщинам цепи. Они слабые и убежать от надсмотрщиков не смогут. Да и куда им бежать? Повсюду чёрный цвет кожи - как кричащее клеймо рабства. Я среди них была белой вороной.

Один надсмотрщик, что ехал рядом верхом, не сводил с меня уже знакомого мне вожделенного взгляда. Он словно раздевал меня глазами. Облизывался и, поймав мой взгляд, нагло чмокал губами. Я отворачивалась от него. Хотелось плакать от такой безысходности моего теперешнего положения.

Я рабыня! До этого я так остро не ощущала этого позорного статуса. В доме отца мне напоминала о рабстве только мачеха. После смерти отца я смутно представляла весь этот ужас. Скорее я была как бедная родственница на попечении сестры. А теперь сижу в клетке с другими рабами и не знаю, что ждёт меня впереди.

Господи! Я даже не смогла передать весточку мисс Луизе, чтобы она попыталась меня выкупить. Я уже согласна на работу в борделе. Не куртизанкой, конечно. Ну хотя бы горничной.

Ох, тяжело вздыхала я, вспоминая и мистера Холефилда. Он точно бы не позволил такого обращения со мной. Старший надсмотрщик Гарри уволился, как только сезон подошёл к концу. Забрал расчёт и уехал. О моём ужасном положении не знал никто. А значит, помощи мне ждать было неоткуда.

Закрыв ладонями лицо, я всё же тихонько заплакала.

Пока собирали по всем плантациям свой товар, пришлось несколько раз останавливаться. Одни наши соседи опознали меня в клетке.

Миссис Леонела всплеснула руками, заметив меня:

- Господи, Лили! - воскликнула она. - Как так?

Я немного оживилась. Подскочив к прутьям клетки, потянулась к доброй старушке.

- Миссис Леонела, помогите мне, прошу, - молила я. - Изабель порвала мои документы и продала меня им.

Старушка покачала головой.

- Милая, я попытаюсь воззвать к её христианской добродетели, - пообещала она. - Продавать сводную сестру, пусть и от рабыни, - это преступно.

Вся её помощь. Когда повозка с клеткой уезжала с плантации миссис Леонелы, я уже прекрасно понимала, что мои просьбы и мольбы дальше этих полей не улетят. Старая лицемерка лишь пошепчется со своими подружками-плантаторшами о плохой миссис Коллинз и черномазой дочери покойного Эдмунда Дарлингтона. Помогать мне она и не собиралась.

Могла, конечно, помочь. Не взывая к моей сестре, а тут же выкупить меня у торговцев. Но нет же, миссис Леонела поохала и поахала над моим незавидным положением. Да и зачем меня выкупать? Единственный великовозрастный сынок плантаторши ещё позарится на незаконнорожденную дочь соседа. И что потом? Женить их? Нет! Слишком благородная кровь течёт в жилах Маккензи. Смешать с чёрной африканской, пусть и разбавленной английской кровью, она не позволит.

Милосердная христианка продала в тот день торговцам три маленьких ребёнка. То, что я видела, сидя в клетке, напомнило мне день, когда я впервые вбежала в господский дом. Я так боялась потерять мать. Боже, кто мог подумать, что через несколько лет я буду продана.

Господи, и эти малютки в таких нечеловеческих условиях не проживут и года. Они обречены. Старая карга знала, куда и кому их продаёт. Дети стоят дороже взрослых. Явно не библию читая, она приняла такое решение, лицемерная святоша.

Так и произошло. Чуть город показался вдалеке, как повозка остановилась. Детей за шиворот вытащили из клетки, чтобы посадить в другую клетку. Среди десятка таких же малюток они потерялись.

В город торговцы рабами въехали с наступлением сумерек. На невольничий рынок повозка въехала уже ночью. В свете факелов этот оплот ужаса выглядел ещё мрачнее. Открыв засовы, нам приказали вылезать и строиться.

Мистера Питерсона я узнала сразу. Отбивая рукояткой плети по высоким голенищам сапог, он принялся рассматривать предлагаемый ему товар. Двух девушек у скупщиков рабов он наотрез отказался покупать.

«Больные девки», - сказал он.

Зубы ему не понравились, а ещё у одной не было уха.

- Такую не купят, - сказал он, отходя от изувеченной.

- А что нам теперь делать? - спросили прогадавшие торговцы.

- А что хотите! - пожал он плечами и направился в сторону, где стояла я.

- Мистер Питерсон! - закричала я, рванувшись к нему.

Надсмотрщик, больно схватив за плечо, вернул меня на место.

- Стой, дрянь! - ещё сказал мне.

Знакомый отца, сузив глаза, подошёл и тут же ахнул от удивления.

- Дочь мистера Дарлингтона? - как-то неуверенно переспросил он.

- Да, я Лилия! Мистер Эдмунд Дарлингтон - мой отец, - надежда на спасение немного оживила меня.

Отец и торговец рабами были знакомы. Ещё в нашу первую встречу я поняла, что мистер Питерсон чуть ли не пресмыкается перед влиятельным знакомым. Так почему ему не оказать честь почившему другу, освободив меня?

- Что вы здесь делаете среди рабов? - спросил он, окидывая меня придирчивым взглядом.

- Моя сестра совершила преступление. Она разорвала мои документы на свободу и продала меня, - рассказывала я работорговцу, наивно ожидая от него сострадания.

- Кто может доказать, что вы свободны? - спросил мистер Питерсон.

Я на мгновение задумалась. Никто. Только я и мой отец. Отца больше нет. И... о Боже, я совсем забыла о женихе. У него находились оригиналы уничтоженных сестрой бумаг. Но где он и когда объявит права на меня? Я этого не могла знать.

- Мисс Лили, я жду!

Слова работорговца вырвали меня из раздумий.

- Я и мой жених. Отец говорил, что у него все бумаги, но я никогда не видела его, - нерешительно прошептала я, опуская глаза.

Тяжёлый вздох отцовского знакомого, как ветер, качнул пряди моих волос на голове.

- Где ваш жених? - уже спросил он.

- Не знаю, - честно призналась я.

Поняв, что защитников у меня нет, работорговец приободрился. Даже его взгляд стал ощутимей на моей коже. Если минуту назад он с сочувствием смотрел, думая, что произошла ошибка, то теперь его глаза оценивали, сколько можно получить за белую рабыню.

- Твоя мать была рабыней, ты незаконнорожденная дочь плантатора, жениха нет, документов на свободу нет, - перечислял мистер Питерсон обстоятельства, определяющие мой статус в рабовладельческом обществе. И уже обращался ко мне на «ты»! Мою судьбу он решил за считанные мгновения.

- Ты рабыня, Лили, - сказал он, ухмыляясь, - и я счастлив, что могу обогатиться, продав тебя на закрытых торгах.

На закрытых торгах богатые мужчины покупали самых красивых рабынь. Для чего, я думаю, вы знаете. Отец часто участвовал в таких мероприятиях. Именно на них он и купил Ию и Марию.

Знал бы мой родитель, что судьба сыграет злую шутку с его дочерью, он стал бы посещать этот вертеп порока?

- Вы мерзавец, мистер Питерсон, - подняв гордо подбородок, сказала я.

Работорговец покраснел от злости. На висках выступили пульсирующие вены, а рука с хлыстом сама взлетела вверх. Я не опустила глаз, глядя на это ничтожество, собирающееся ударить меня. Занеся руку, он так и не осмелился приложиться к дочери покойного мистера Дарлингтона. Сдерживаясь от этого всё ещё бушующего в нём соблазна, громко крикнул:

- Джим, убери её в камеру!

Здоровый мальчишка моего возраста, подбежав, сразу потащил меня в камеру. Этот Джим бесцеремонно приволок меня в мой новый дом и швырнул со всей силой на пол.

- Эх, жалко, что тебя мистер Питерсон продать на закрытых торгах хочет, а то я бы чуть подпортил твой товар, - и зычно засмеялся, закрывая дверь.

Засовы лязгнули, а я вздрогнула. С рабами в открытых клетках меня не посадили. Мне, как самой дорогой вещи, выделили целую каменную камеру в торговом здании. Второй раз в жизни я была в темнице. Тогда я, правда, ждала смерти и, убитая горем отца, готова была спокойно принять её. Но теперь я боялась неизвестности. Кто меня купит? И как я смогу дальше жить, когда потеряю не только свободу, но и человеческое достоинство? Рабство умеет ломать самых сильных мужчин. А я всего лишь слабая женщина, попавшая в цепи безысходности. Моя судьба в руках мерзавца работорговца и того, кто больше заплатит за желание удовлетворить свою похоть.

Пять дней я просидела в этом каменном мешке. В духоте и сырости одновременно. За день стены нагревались так, что ночью я задыхалась от, казалось бы, раскалённого воздуха. Невольничий рынок находился у самого порта, и моё маленькое окошко выходило сразу на море. Подойти и посмотреть на скудный пейзаж я не могла, потому что стену покрывала густая плесень. Она чёрной жижей тянулась вверх. Но даже если бы и не было этой преграды, я всё равно не смогла бы подойти к окну. Доносившаяся вонь протухшей рыбы перебивала собой резкий запах отхожего ведра у самой двери. Это не все мои неудобства. Даже живя с матерью в хижине, я спала на мягкой постели с простынями, а тут моей кроватью стала копна сена в углу. Хвала Богу, что в этом убожестве не было клопов и вшей. Правда, не имея возможности умыться, я уже через два дня чесалась от грязи.

С этими условиями я ещё как-то мирилась. Забившись в угол, поджав ноги под себя, плакала. Но когда мой тюремщик принёс грязную глиняную миску и сказал:

- Жри!

Меня несколько раз выворачивало наизнанку от этой мутновато-серой похлёбки. Кружку с водой я тоже не стала брать. Она была несвежей и дурно пахла.

Три дня я не ела и не пила. Сама морила себя голодом, думая, что это избавит меня от ужаса быть проданной. Голова начала кружиться, отчего я пребывала в полуобморочном состоянии.

На исходе третьего дня ко мне пришёл сам мистер Питерсон. Увидев моё плачевное состояние, начал кричать на Джима:

- Ты что, с ума сошёл! В кого ты её превратил?! Что я получу за эти кости? Она сейчас похожа на чёрствую корку, а не на аппетитный кусочек!

- Мистер Питерсон, она отказывается есть. Хочет уморить себя голодом, тварь! - оправдывался прислужник торгаша.

- Заливай ей в рот! Но через два дня она должна быть розовощёкой красоткой, ясно?!

Услышав это, я из последних сил засмеялась. Два дня не вернут мне то, что я потеряла за несколько месяцев. Мой смех заставил мистера Питерсона подойти ближе. Не церемонясь, пнув меня ногой, он сказал:

- Смеёшься, значит, живая ещё. Раз так, то мне надо знать: ты девственница?

После всего, что произошло со мной в доме сестры, я всё ещё могла возмущаться таким интимным и неподобающим вопросам.

- Как вы смеете спрашивать у меня о таком?! - цепляясь за стенку, я попыталась встать, чтобы посмотреть в глаза этому мерзавцу.

Мистер Питерсон жутко усмехнулся, отчего его губы обнажили неровные и жёлтые зубы. Я ближе прижалась к стене. Его вид не только пугал, но и вызывал физическое отвращение. Не знаю, отчего меня снова замутило. То ли от его ухмылки, то ли от голода. Я закрыла ладонью рот и задышала тяжело.

- Или ты мне сама скажешь, или я приглашу доктора, - нагло говорил он.

- Мистер Питерсон, зачем доктора? Я сам могу проверить, - загоготал Джим.

Я почувствовала, как начинаю терять сознание от картин, рисовавшихся в моей голове.

- Заткнись, похотливый жеребец! После тебя она точно девственницей не останется, - прикрикнул работорговец.

Джим, глядя на меня, облизывался, а глаза уже горели, как два факела. Именно в это мгновение мне пришла мысль: моя девственность сдерживает это животное. Порченый товар покупать не будут, и цена очень сильно упадёт. Пока я для них невинная девица, я неприкасаемая.

- Девственница, - прошептала я, пряча глаза, чтобы мистер Питерсон не мог поймать меня на лжи.

Как-то отец сказал, что я не умею лгать, как моя сестра. Поэтому я боялась разоблачения. Только мистер Питерсон не отличался особой внимательностью и не заметил, как краснели мои бледные щёки, а глаза бегали из стороны в сторону. Его поспешность и невнимательность спасли меня от унизительной процедуры.

- Хорошо, - веселее сказал он, - через два дня будут закрытые торги. Желающих купить белую рабыню хоть отбавляй. Я заработаю на тебе огромные деньги.

Он снова засмеялся. Подошёл ещё ближе и хрипло прошептал мне на ухо:

- А знаешь, Лили, твой брат изъявил желание поучаствовать в торгах. Я даже больше скажу, - его зловонное дыхание стало душить меня, не давая вздохнуть, - он требовал вернуть тебя ему, как сестру. Кричал, что у меня нет прав продавать тебя.

Холодок пробежал по моей спине от этой правды. Нет, пусть лучше продадут, чем мой брат снова прикоснётся ко мне.

- Он сказал, что добьётся справедливости у губернатора, - мистер Питерсон напирал на меня, чуть не прижимая к стене. - Жаль Эдмунда, оставил после себя такое глупое ничтожество, как Кристофер. Твой брат, выкрикивая мне угрозы, не знал, что губернатора сморила лихорадка и он ничем не поможет.

Вот теперь я, всё же превозмогая рвотный позыв, вздохнула с облегчением. Есть надежда, что Кристоферу я не достанусь. Торги закрытые, и на них будут самые богатые плантаторы. Мой брат за несколько месяцев успел спустить большую часть своего наследства.

Подумать только: отец всю жизнь создавал целую империю хлопка и табака, а сын проиграл в карты почти всё.

Бывший знакомый Эдмунда Дарлингтона вышел из камеры, как только сообщил мне эту новость. Его работник тоже последовал за ним и, прежде чем закрыть дверь, бросил:

- Завидую я тому богатею, что купит тебя.

Я брезгливо отвернулась.

Осталось два дня. Время в камере до этой новости тянулось, а теперь стало лететь, как чайка над водою. Скоро я предстану перед толпой мужчин. Они будут вожделенными глазами раздевать меня. Торговаться, пока один из них не назовёт последнюю цену. Цену на моё тело и мою жизнь. Кто станет моим хозяином?

Я начала молиться, чтобы он не был так противен мне, как брат, Гарри, мистер Питерсон. А пока молитвы летели к небесам обетованным, мне оставалось только ждать и мучиться от неизвестности, надеясь на любой исход торгов, кроме тех, что вернут меня в мою семью.