Призрак

Похороны прошли серо и безлико. Хёнджин стоял у свежей могилы, смотрел на чёрный гроб, который опускали в землю, и не чувствовал ничего. Люди вокруг говорили правильные слова, кто-то плакал, кто-то сжимал его руку, выражая соболезнования. Он кивал, пожимал руки, благодарил, но внутри было тихо. Пусто. Так пусто, что даже боль не могла пробиться сквозь эту ватную стену, которая выросла вокруг его души.

Он выдержал до вечера. До того момента, когда последний гость уехал, когда Сынмин проводил его до машины и сказал: «Ты держись, завтра будет легче». Хёнджин кивнул, сел за руль и поехал. Но не домой. Он даже не думал о том, куда направляется - просто ноги сами нажимали на педали, а руки сами крутили руль, пока машина не остановилась у знакомого обшарпанного дома в трущобах.

Он вышел, поднялся по скрипучей лестнице, остановился у двери, обитой старым дерматином, и постучал. Дверь открылась почти сразу, будто Феликс ждал его. Он стоял на пороге в старой футболке и домашних штанах, сонный, взъерошенный, но его глаза были тёплыми и внимательными. Он не сказал ни слова - просто посторонился, впуская Хёнджина внутрь.

Хёнджин перешагнул порог и остановился в прихожей. Маленькая кухня, куда он заходил уже много раз, теперь казалась ему убежищем - тёплым, тесным, настоящим. Он прошёл в комнату, чувствуя, как ноги подкашиваются, и опустился на пол прямо у старого холодильника, который гудел где-то над головой. Он сидел на холодном линолеуме, глядя в одну точку, и внутри него наконец начало что-то пробиваться. Слёзы. Горячие, солёные, бесконечные.

- Я не знаю, что мне делать, - прошептал он, чувствуя, как голос срывается. - Я не знаю, кто я теперь.

Феликс не ответил. Он просто подошёл, сел рядом на пол, не спрашивая, не утешая словами, и положил руку на плечо Хёнджина. Его пальцы были тёплыми, спокойными. Он не говорил, что всё будет хорошо, не давал пустых обещаний. Он просто был рядом. И этого оказалось достаточно.

Хёнджин плакал, уткнувшись лицом в колени, чувствуя, как слёзы прожигают кожу, как в груди разрывается что-то, что он сдерживал слишком долго. Он плакал по отцу, которого никогда не мог понять и который никогда его не принимал. Он плакал по себе - по тому мальчику, который всю жизнь искал любви и находил только ложь. Он плакал по всему, что потерял, и по тому, что никогда не имел.

А потом он поднял голову и посмотрел на Феликса. Его глаза были красными, опухшими, но в них горело что-то отчаянное - желание забыться, утонуть в чём-то настоящем, что не было ложью. Феликс смотрел на него, и в его взгляде не было ни жалости, ни сочувствия - только понимание.

Хёнджин потянулся к нему сам. Он не знал, зачем, не знал, к чему это приведёт. Он просто хотел почувствовать, что он живой, что он ещё способен что-то чувствовать, что он не превратился в камень. Он коснулся лица Феликса, провёл пальцами по его щеке, чувствуя подушечками шершавую кожу, и понял, что ему нужно больше. Нужно всё.

Феликс перехватил его ладонь, сжал пальцы, потом притянул его ближе, и их губы встретились. Поцелуй был мягким сначала, почти нежным, но быстро перерос во что-то большее - жадное, голодное, отчаянное. Хёнджин вцепился в его футболку, притягивая к себе, чувствуя, как дрожит тело от напряжения, от боли, от желания забыться.

Феликс отстранился, посмотрел на него, и в его глазах был вопрос. Хёнджин не ответил словами - он просто начал стягивать с себя рубашку, пуговицы разлетелись по полу, потому что пальцы дрожали слишком сильно. Феликс понял. Он помог ему освободиться от ткани, провёл руками по его груди, по рёбрам, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, и притянул его ближе.

Они целовались на полу, среди старой мебели, которую Феликс подобрал на помойке, и дешёвой посуды, которая стояла на столах. Хёнджин чувствовал, как холодный линолеум касается его спины, но ему было всё равно. Ему было плевать на всё, кроме этого человека, который был сейчас рядом. Они снимали одежду друг с друга - резко, нетерпеливо, срывая ткань, не заботясь о том, что пуговицы отлетают в разные стороны, что футболка рвётся в швах.

Феликс навис над ним, и Хёнджин видел его лицо - бледное, с веснушками, с глазами, в которых горел тёмный, жадный огонь. Он чувствовал его дыхание на своей коже, его руки, которые скользили по его телу, оставляя за собой дорожки из мурашек и огня.

- Ты уверен? - прошептал Феликс, и в его голосе слышалась хрипотца.

Хёнджин не ответил. Он просто притянул его к себе, впиваясь в его губы, чувствуя, как внутри всё горит и плавится. Это было не нежно. Это было отчаянно - голод, смешанный с болью и желанием забыться, утонуть в этом человеке, чтобы не чувствовать пустоту.

Феликс вошёл в него резко, заставив Хёнджина выгнуться и вцепиться пальцами в его плечи, оставляя следы. Было больно - остро и горячо, - но Хёнджин не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел чувствовать эту боль, потому что она была настоящей. Потому что она доказывала, что он жив. Он прикусил губу до крови, чтобы не закричать, но из горла всё равно вырвался стон - низкий, хриплый, почти животный.

Феликс двигался внутри него, и каждое движение было резким, жёстким, но в нём не было жестокости. Только отчаяние - такое же, как у Хёнджина. Они целовались, задыхаясь, впиваясь друг в друга, будто хотели раствориться один в другом. Хёнджин чувствовал, как пальцы Феликса вплетаются в его волосы, как его дыхание становится прерывистым, как его тело дрожит от напряжения.

Он не знал, сколько это длилось - минуту, час, вечность. Он потерял счёт времени, потерял себя, чувствуя только жар, который разливался по всему телу, и руки Феликса, которые сжимали его так крепко, будто боялись отпустить.

Когда всё закончилось, они лежали на холодном линолеуме, тяжело дыша, и их тела были покрыты потом и царапинами. Хёнджин смотрел в потолок, где висела одинокая лампочка без абажура, и чувствовал, как внутри него потихоньку утихает боль. Не исчезает - она всё ещё была там, в глубине, но теперь она стала немного тише.

Феликс лежал рядом, и его рука лежала на груди Хёнджина, чувствуя, как бьётся сердце. Он повернул голову к Хёнджину и его голос был тихим, хриплым.

- Я с тобой, - сказал он, и в его голосе не было игры. - Правда. Теперь по-настоящему.

Хёнджин не знал, верит ли ему. Он хотел верить, но внутри всё ещё оставался страх. Он закрыл глаза, чувствуя, как тепло тела Феликса разливается по его коже, и понял, что ему всё равно. Всё равно, было ли это правдой или ложью. Потому что в этом моменте он чувствовал себя живым, и этого было достаточно.

Они лежали в тишине, слушая, как старый холодильник гудит и как дождь стучит за окном. Хёнджин чувствовал, как его тело расслабляется, как напряжение уходит, оставляя только усталость.

- Пойдём в душ, - сказал Феликс, вставая и протягивая ему руку.

Хёнджин взял его ладонь, чувствуя, как пальцы переплетаются, и поднялся. Они пошли в маленькую душевую кабинку, где было тесно вдвоём, но это было даже лучше. Тёплая вода стекала по их телам, смывая пот, слёзы и остатки боли. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Хёнджин чувствовал, как Феликс целует его мокрые плечи, как его руки обнимают его со спины.

Потом они пошли в спальню. Маленькая комната с продавленной кроватью, на которой стоял старый матрас и лежало выцветшее покрывало. Здесь не было дорогой мебели, не было дизайнерского света, только полумрак и тишина. Хёнджин лёг на кровать, чувствуя, как Феликс ложится рядом, притягивая его к себе и укрывая покрывалом.

Они лежали в темноте, и Хёнджин слышал ровное дыхание Феликса, чувствовал, как его рука обнимает его за талию. Он закрыл глаза и понял, что впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Не потому, что Феликс был сильным или мог защитить его. Просто потому, что он был рядом.

- Спасибо, - прошептал Хёнджин, чувствуя, как сон начинает накрывать его.

- Тебе не нужно благодарить меня, - ответил Феликс, целуя его в затылок. - Я здесь не для того, чтобы ты благодарил меня.

Хёнджин улыбнулся - впервые за долгое время - и закрыл глаза. Он не знал, ждёт ли его завтрашний день с новыми испытаниями и новой болью. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить Феликса за его ложь. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал себя почти счастливым. И этого было достаточно.