Призрак

Солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторины из чёрного шёлка, а Хёнджин уже лежал с открытыми глазами, уставившись в высокий потолок с лепниной. В комнате пахло дорогим табаком - вчерашним, оставшимся от отца, который заходил проверить, не спит ли сын. Часы на тумбочке показывали без пяти шесть. Рань, которую Хёнджин ненавидел всем своим избалованным нутром, но сегодня он вскочил, потому что во сне ему приснилась та самая пустота - липкая, тёмная, которая всегда приходила, когда он оставался один.

Он накинул халат из мягкого кашемира, не глядя на кучу разбросанной по полу дорогой одежды, и вышел в коридор. Пахло свежесваренным кофе - прислуга уже работала. Хёнджин спустился на первый этаж, прошёл мимо гостиной, где на стенах висели его собственные мрачные картины - масло, кроваво-красные мазки на чёрном фоне. Он никогда не выставлял их в галерее отца, потому что они слишком точно отражали то, что творилось у него внутри.

На кухне, размером с обычную квартиру, стояла серебряная турка. Хёнджин налил себе чёрный кофе без сахара, обжёг язык и выругался сквозь зубы:

- Блядь, горячо.

Но пить продолжил. Горький вкус хоть немного отрезвлял после тяжёлого сна. Он стоял у острова, опираясь на мраморную столешницу, и смотрел в окно на утренний Сеул - серый, влажный, с низкими тучами, которые обещали дождь. Город за стеклом казался игрушечным, но Хёнджин знал, что за этой красивой картинкой прячется грязь, которую он ненавидел. И которую обожал.

Когда он допил кофе, в кухню вошёл отец. Хван Чхольсу - мужчина сорока девяти лет, с сединой на висках, идеально выбритый, в безупречном тёмно-синем костюме. Запах его парфюма, терпкий и резкий, заполнил всё пространство. Отец посмотрел на сына с той смесью холодной гордости и едва скрываемого презрения, которая была ему свойственна.

- Ты рано, - сказал отец, даже не здороваясь. - Опять не спал?

- Спал, - буркнул Хёнджин, ставя чашку в раковину. - Мне нужно больше денег.

Отец приподнял бровь, но не удивился. Он достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку, выписал сумму, которой хватило бы на год жизни обычному человеку, и протянул сыну.

- На что? - спросил он равнодушно.

- На новую коллекцию, - соврал Хёнджин. - Для галереи.

Отец усмехнулся, и в этой усмешке было столько стали, что Хёнджин поёжился, но виду не подал. Старший Хван подошёл ближе, положил руку на плечо сына - тяжёлую, властную - и сказал тихо, почти интимно:

- Ты - мой наследник, Хёнджин. Мой самый любимый сын. Не забывай об этом. Всё, что у меня есть, - будет твоим. Но только если ты не проебешь это дерьмо так же, как проебал прошлый контракт. Ясно?

Хёнджин кивнул, чувствуя, как под пальцами отца начинает неметь плечо. Он знал цену этим словам. «Любимый сын» - это значит «послушная марионетка». Но деньги были в кармане, и сейчас это было главным.

- Я понял, отец.

Чхольсу убрал руку, поправил запонки, бросил последний взгляд на сына - изучающий, как на подопытного кролика - и вышел из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь - он уехал в офис.

Хёнджин остался один. Он сунул чек в карман халата, поднялся к себе и сел на край огромной кровати, глядя на телефон. Ни одного сообщения. Никто не писал. Он сжал челюсти, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость на весь мир, на отца, на себя. Но в этот момент в дверь постучали.

- Войдите.

Это был Минхо. Личный водитель и телохранитель, которого отец приставил к нему, как надзирателя. На вид Минхо был невозмутим, как скала, с вечно сонными глазами и кривой усмешкой на губах. Он держал в руках коробку из тёмного дерева.

- Твои новые туфли, принц, - сказал Минхо с лёгкой насмешкой. - Хозяин заказал у итальянцев. Просил передать, чтобы ты носил их на сегодняшний обед.

Хёнджин фыркнул, но коробку принял. Открыл - внутри лежали лакированные оксфорды ручной работы, чернее ночи, с идеальной строчкой. Кожа пахла дорого и свежо. Он вытащил один ботинок, провёл пальцем по носку - гладко, как масло. Надел, затянул шнурки. Сидели как влитые. Минхо стоял в дверях, скрестив руки, и наблюдал.

- Уёбищная красота, - пробормотал Хёнджин, вставая и проходясь по комнате. - Ладно, хотя бы не жмут.

- Отец сказал, если они будут тебе малы, он закажет новые, - равнодушно добавил Минхо. - Но я бы на твоём месте не заставлял его тратиться дважды. Ты знаешь, как он реагирует на неблагодарность.

Хёнджин метнул в него злой взгляд, но промолчал. Минхо был прав. Он всегда был прав - этот циничный ублюдок, который знал все его слабые места. Хёнджин отошёл к зеркалу, повертелся, оценивая, как ботинки смотрятся с его чёрными брюками и белой рубашкой. Идеально. Даже слишком.

- Вали отсюда, - бросил он Минхо. - Мне нужно переодеться.

- Как скажешь, принц, - усмехнулся Минхо и бесшумно вышел, прикрыв дверь.

А в это же время, в другом конце Сеула, в подвальном помещении без окон, Феликс сидел в кожаном кресле за массивным столом, на котором лежало несколько папок и флешка с компроматом. Комната была обставлена по-спартански: только стол, пара кресел, железный сейф в углу. На стене висела карта города с красными метками. Здесь пахло холодным металлом и дешёвым табаком - Феликс курил одну сигарету за другой, хотя пепельница уже была полна.

Напротив него стоял Банчан - его правая рука, высокий и широкоплечий, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Банчан держал в руках планшет и тыкал пальцем в экран.

- Он проснулся в шесть, - докладывал Банчан низким голосом. - Выпил кофе, поругался с отцом, получил чек на хер знает сколько нулей. Сейчас носится по дому, как ошпаренный, потому что не знает, куда себя деть. Обычное утро избалованного пиздюка.

Феликс выпустил дым в потолок и усмехнулся. Его лицо, ангельское и невинное на вид, в этом полумраке казалось выточенным из мрамора. Только глаза - чёрные, глубокие, с хищным блеском - выдавали то, что он вовсе не тот бедный сирота, за которого себя выдаёт.

- Мне насрать на его утро, - сказал Феликс хрипло, почти бархатно. - Мне важно, чтобы он оказался на перекрёстке улиц Чхондам и Ёксам ровно в девять вечера через три дня. Ты понял?

Банчан кивнул, но его челюсть напряглась.

- Босс, я всё ещё думаю, что этот план - хуйня на палке. Мы можем просто подставить его отца, перехватить активы, и всё. Зачем тебе лично лезть под колёса этого мажора?

Феликс погасил сигарету, встал и подошёл к Банчану так близко, что тот невольно отступил на шаг. Феликс был ниже ростом, но в нём было столько давящей энергии, что Банчан, матёрый убийца, почувствовал, как по спине пробежал холод.

- Ты не понимаешь, Бан, - проговорил Феликс почти шёпотом. - Мне не нужны просто активы. Мне нужен сам Хёнджин. Этот мальчик - ключ ко всему. Его отец не сдвинется с места, пока не увидит, что его наследник попал в беду. И когда я, бедный, сбитый его машиной парень, окажусь у него на крючке, он будет чувствовать вину. А чувство вины у таких людей - это лебёдка, которая поднимет любые деньги. Но главное не деньги.

Феликс улыбнулся, и улыбка была ледяной.

- Я хочу, чтобы он сам пришёл ко мне. Чтобы он думал, что спасает меня, жалеет, влюбляется в эту убогую маску. А когда он влюбится... тогда я сделаю с ним всё, что захочу. Ты понял, да? Мы организуем такую аварию, что он будет уверен - это случайность. Никаких следов. Он даже не поймёт, что его развели, как последнего лоха.

Банчан нахмурился, но спорить не стал. Он знал, что когда Феликс говорит таким тоном - лучше заткнуться и делать.

- Всё будет готово, - сказал Банчан, убирая планшет. - Ты будешь стоять на том перекрёстке в девять. Его машину мы отследим. Водитель - наш человек. Он подстроит так, чтобы Хёнджин не успел затормозить. Удар будет не смертельным, но достаточно сильным, чтобы ты сломал пару рёбер и выглядел как разбитая кукла. Доктора уже ждут.

- Отлично, - кивнул Феликс. - И пусть Чонин продолжает подливать ему в виски ту дрянь. Я хочу, чтобы у него к тому времени уже началась лёгкая паранойя. Чтобы он был на взводе, злой, неуверенный. Тогда он с большей вероятностью нажмёт на газ, когда увидит меня на дороге.

Феликс отошёл к столу, взял ещё одну сигарету, но не зажёг - покрутил её в пальцах, глядя на своё отражение в тёмном стекле монитора. Он видел там ангельское лицо, веснушки, мягкие черты - и ненавидел эту маску. Но она была его лучшим оружием.

- Бан, - сказал он негромко. - У тебя есть сомнения?

- Есть, - честно признался Банчан. - Я боюсь, что ты сам влюбишься в этого мажора. Ты слишком много о нём говоришь. Слишком вникаешь в детали его жизни.

Феликс резко обернулся - в его глазах мелькнула такая злоба, что Банчан машинально положил руку на кобуру.

- Влюбиться? - переспросил Феликс. - Я не умею влюбляться, Бан. Я умею только брать. И этот парень уже мой. Просто он ещё не знает об этом. А теперь иди. Работай. Через три дня я стану его личной совестью, его больной фантазией, его навязчивой идеей. И тогда мы посмотрим, кто кого.

Банчан молча кивнул и вышел из кабинета, оставив Феликса одного. Тот наконец зажёг сигарету, глубоко затянулся и выдохнул дым в потолок. Вспомнил фотографию Хёнджина, которую видел сотню раз - капризное лицо, надутые губы, глаза, в которых застыла тоска. И почувствовал, как внутри закипает странное волнение, почти голод.

- Скоро встретимся, принц, - прошептал Феликс в пустоту. - Только не бойся, я сделаю так, что ты сам попросишься в мои руки.

А за окном подвала, над мокрым асфальтом Сеула, сгущались тучи, предвещая ливень. Тот самый ливень, который через три дня смоет кровь с асфальта на перекрёстке Чхондам и Ёксам. Но пока город жил своей привычной жизнью, не подозревая, какая игра начинается в его тёмных закоулках.