Глава 1
Лучше в три года остаться без матери, чем чуть свет подниматься с постели.
Я боролся сам с собой, вылезая из тёплой постели, и без конца твердил про себя эту фразу. Чем больше повторял, тем сильнее убеждался: вот она, истина жизни.
Этот противный стук в дверь продолжался — неторопливый, ровный, даже с какой-то странной ритмичностью, он эхом разносился по пустынной долине.
Кто же это, в конце концов? Когда мой мозг наконец немного прояснился, этот вопрос всплыл сам собой.
В этой долине редко встретишь людей, а сейчас ещё и самый разгар зимы. Не то что путники, даже зверьё попадается редко. Если бы не мой учитель, который, несмотря на свою леность, всё же не до конца потерял совесть и иногда наколдовывал еду, я бы на пути к бессмертию, скорее всего, отправился вперёд него. В такой глуши, в такую глухую ночь — откуда вдруг стук в дверь?
Я протянул руку, затащил верхнюю одежду в постель и начал одеваться лёжа. С самого детства я следовал за учителем и тренировался, и за двадцать лет ни разу не покидал эту долину. Кроме нескольких его собратьев-учеников, которые иногда приходили пить с ним чай, да случайных дровосеков или охотников, заблудившихся в горах, здесь не бывало гостей (а вот мстителей – хоть отбавляй).
Мой учитель был поразительно ленив. Самое «учительское», что он когда-либо сделал, — это в детстве терпеливо научил меня грамоте. А потом просто навалил на меня гору книг и оставил разбираться самому. Я, конечно, не стал тратить силы на изучение этих сложных даосских трактатов. Позже учитель обнаружил, что я использую их исключительно как топливо для жарки мяса, но ничего не сказал — просто окончательно махнул рукой на моё обучение бессмертию. Иногда даже садился рядом и ел со мной, время от времени предлагая, какие приправы добавить.
Потом, видимо, ему надоело жареное, и вместо трактатов он начал приносить мне сборники историй о чудесах и героические сказания. Днём я должен был их читать, а вечером пересказывать, якобы для проверки знаний. Так моя роль изменилась: из жарщика я превратился в сказителя. Говорят, за пределами гор есть даже такая профессия — рассказчик. Думаю, я бы справился. Когда-нибудь, если мне окончательно надоест этот бездельничающий и вечно зевающий учитель, я уйду в город и займусь этим.
Короче говоря, из заклинаний я не освоил ровным счётом ничего, зато из-за причуд наставника нервы у меня стали ни к чёрту. Сплю я чутко: ночью просыпаюсь от малейшего шороха. Тем более в зимнюю полночь стоит особенная тишина. Слышен не только хруст снега под ногами, но даже тихое шуршание падающих снежинок. Но сегодня до стука в дверь я спал так крепко, что ничего не услышал. И даже сейчас, как ни прислушиваюсь, не могу уловить ни звука шагов, ни голосов.
По спине пробежал холодок. А вдруг это какой-нибудь дух или нечисть?
Озябшими пальцами я долго возился с сапогами, прежде чем сумел их натянуть. Встав, я подул на руки и мысленно обругал учителя. В обычные дни он ленив и нерадив в занятиях бессмертием, а тут вдруг вчера надумал затвориться для медитации. Поначалу я решил, что он пошёл в каменную пещеру пережидать зиму, как медведь в берлоге. Но теперь я вижу, что его мотивы, возможно, были не такими простыми. А вдруг он просчитал, что грядёт беда, и потому укрылся? Я бросил обиженный взгляд в сторону пещеры, воображая, как наставник там сладко храпит.
Стук всё не прекращался. Кем бы ни был гость, он явно не собирался уходить.
Ладно уж. Ученику — труд, ученику же и расплачиваться за беды.
С таким тяжёлым осознанием я зажёг лампу и подошёл к двери. Как только мои руки коснулись засова, стук внезапно прекратился, и от этой тишины моё сердце пропустило удар.
Ничего страшного, ничего... — попытался я успокоить себя.
Глубоко вдохнув, я резко распахнул дверь.
Ледяной ветер вместе с вихрем снега ворвался внутрь, ударив мне в грудь. Я невольно вздрогнул и уже хотел тут же захлопнуть дверь, но замешкался. В полумраке вдруг появилась изящная рука — ослепительно белая. Она мягко легла на дверь, и мои руки сами собой разжались. В тот же миг её хозяин — высокий молодой человек словно занесённый ветром, легко вошёл внутрь, и дверь за его спиной тихо закрылась.
Я в спешке отступил на два шага назад и с силой ударился поясницей об угол стола. Как больно! В обычное время я бы обязательно заорал благим матом! Но сейчас было не время кричать от боли. Схватив масляную лампу со стола как оружие, я направил её скудный свет на него. Он был красив: белый меховой плащ, нефритовая флейта, длинные развевающиеся волосы... Поистине неземная внешность.
Погодите... это же...
Я вспомнил прочитанные истории.
Разве эта сцена не до боли знакома? «Однажды, когда валил густой снег, лис-оборотень принял человеческий облик и попросился на ночлег в горной хижине...» – разве не эту картину я вижу перед собой? «Пришедший был несравненно красив, одним взглядом мог лишить души...» — да это же он!
Лис-оборотень. Это точно он!
Пока я размышлял, он тоже смотрел на меня, потом оглядел комнату и, явно удовлетворённый, поклонился:
– Этот юноша, очарованный здешними снежными пейзажами, сбился с пути. Я устал и хотел бы переночевать здесь...
Я мысленно вздохнул. Какая избитая и дырявая отговорка.
Какие «снежные пейзажи» — здесь на десятки ли вокруг всё одинаково белое.
Какое «заблудился» — если ты смог добраться сюда из-за гор, то ты явно не простак.
Какая «усталость» — он выглядит бодрее меня, да и туфли у него блестят, как новые.
Впрочем, если он и вправду хочет только переночевать – конечно, нет проблем. А если нет, как говорится, у обид есть свои хозяева. Если у него какие счёты с наставником, то пусть разбирается с ним, не со мной.
Поколебавшись мгновение, я осторожно спросил:
— Если вы ищете моего учителя, даоса по имени Бусы, он в пещере за домом, зимует... э-э... практикуется. Выйдете сзади, повернете налево — там вход, закрытый лианами. Я всего лишь ученик, к его делам не имею отношения.
Я с готовностью выдал всю информацию и поспешил отмежеваться. Не вините меня, наставник, вы сильный, вы обязательно встретите беду и обратите её в удачу, в худшем случае просто раньше срока попадёте в список бессмертных...
— Так вы учитель и ученик, что здесь совершенствуются... Простите за вторжение. Я вовсе не намерен мешать вашей практике, лишь хочу переночевать, – неоднократно подчеркнул он.
Но я не поверил. Когда я назвал имя учителя, в его глазах мелькнул странный блеск.
Судя по книгам, лисы-оборотни хитры и опасны. Лучше не перечить.
Я тут же натянул услужливую улыбку:
— Коль свела нас судьба, то гостю – почёт. Позвольте мне исполнить долг хозяина.
Я привёл его к очагу и услужливо стряхнул пепел с табурета у огня, подложил чистую подстилку, даже достал чай и заварил ему чашку. Он с улыбкой принял, отпил глоток и с чувством принялся расхваливать моё мастерство заваривания. Я скромно принял похвалу. Когда до меня дошло, что наши чайные листья закончились ещё в позапрошлом месяце, а сейчас в чайнице лежат кое-как собранные сухие лианы, подобранные для отвода глаз, и что напиток, заваренный из этой дряни, по гуманности уступает даже помоям, – было уже слишком поздно...
Взяв кочергу, я разворошил почти погасший огонь и, заговорив первым, спросил:
—Как вас зовут, господин?
— Моя фамилия Юй, имя — Цзин, — ответил он быстро и чётко, с какой-то пугающе дружелюбной интонацией.
Юй Цзин... фамилия Юй. Я лихорадочно перебирал в памяти всех тех, кто за эти годы приходил к учителю — демонов, духов, должников, мстителей. Их фамилии я помнил, но Юй среди них не было. Впрочем, расслабляться рано. Вдруг он из тех, с кем учитель поссорился недавно. В умении наживать врагов учителю нет равных, особенно он мастер превращать мелкую обиду в большую. Он любит избить пришедшего мстителя до полусмерти, а потом, наступив ему на обезображенное лицо, распевать: «С врагами лучше мириться, чем враждовать». С таким подходом любой пустяк перерастёт в серьёзную вражду.
Пока я витал в облаках, до меня донесся лёгкий, нежный аромат. Я глубоко вдохнул и подумал с удивлением: почему же люди говорят «лисьим духом пахнет»? Вон этот наоборот, благоухает. Юй Цзин с лёгкой улыбкой чуть наклонился ко мне:
— А как вас зовут, молодой человек?
Я насторожился. Это был вопрос, на который нельзя отвечать ни в коем случае. Я читал: для нечисти имя человека имеет особое значение. Если демон спрашивает имя, а человек его раскрывает — это всё равно что заключить связь, почти как обменяться любовными дарами. Это значит связать судьбы на всю жизнь. Поэтому, если нечисть спрашивает твоё имя — нельзя говорить. Даже выдумывать нельзя. Особенно если ты не собираешься прожить с ним всю жизнь.
— Имя — всего лишь условность. Жизнь коротка, можно и не знать, — произнёс я, стараясь подражать загадочному тону учителя. Хотя, честно говоря, с закопчённым лицом и кочергой в руках выглядеть «загадочно» было непросто.
Юй Цзин, похоже, слегка разочаровался, но всё же мягко улыбнулся:
— Молодой человек, ты действительно не такой, как все. Я восхищен.
Немного помолчав, он добавил:
— Достоин ученика даоса Бусы.
Зная учителя, я решил, что это насмешка. Но сейчас не до этого.
— Значит, ты всё-таки пришёл к нему! — я резко указал кочергой на заднюю дверь. — Он в пещере позади дома. Прошу, прошу!
— Ничего подобного. Я с даосом Бусы не знаком. Почему ты так уверен, что я ищу именно его?
В его ясных глазах мелькнуло что-то. Отблеск огня? Он опёрся головой на руку и с любопытством посмотрел на меня.
Я замялся и не нашёлся, что сказать. В итоге просто бросил кочергу и сбежал в гостевую комнату — стелить ему постель.
Открыв шкаф, я обнаружил, что единственное одеяло там то самое, которое я совсем недавно, в хорошую погоду, выносил сушить. Мягкое, пушистое, пахнущее солнцем – его сухим, тёплым ароматом. Какая жалость! Все годы я сушил одеяла, а доставались они наставнику. Он их просто отбирал. А в этом году наставник, на свою беду, ушёл затворником. Я думал, что наконец-то одеяло достанется мне, но, видимо, придётся уступить его этому парню.
Надо будет попросить учителя погадать, не обречён ли я вообще не пользоваться одеялами. Если нет – плевать, больше сушить не буду.
Я стоял, обнимая одеяло и предаваясь жалости к себе, когда вдруг у самого уха раздался горячий шёпот:
— Юноша?
Я вздрогнул. Обернулся, а Юй Цзин уже стоял позади меня. Я, всегда гордившийся своим слухом, даже не заметил, как он подошёл. Даже шаги учителя я слышу, а его нет.
Меня пробрал холодок. Неужели его мастерство выше чем у учителя?
— Юй... Юй-гэ... — я заикался, прежде чем выдавил хоть что-то.
— В этом одеяле есть какая-то тайна? Простым людям нельзя его трогать? — спросил он с серьёзным лицом, но глаза его смеялись.
Я очень хотел сказать «да». Но врать лису-оборотню сомнительное удовольствие.
— Нет... я просто проверяю, мягкое ли оно.
Он ничего не ответил, лишь с улыбкой забрал у меня одеяло — точнее, буквально вырвал его из моих рук и, ощупав, сказал:
— Мягкое. Очень удобное.
Он ещё и пару раз хлопнул по нему — одеяло глухо бухнуло. Спать под таким одно удовольствие... Я чуть не расплакался.
Сделав пару шагов, он вдруг обернулся:
— Я не люблю, когда меня беспокоят во время сна. Не заходи, хорошо? Спасибо за одеяло.
— Не... за... что... отдыхайте...
Я, словно призрак, поплёлся обратно в свою комнату. Моё одеяло за это время стало холодным и влажным. Как же мне не везёт...
С почти трагической решимостью я принялся согревать постель своим телом, думая о том, как славно устроился сейчас Юй Цзин, закутавшись в высушенное на солнце одеяло, и так, наполовину в забытьи, сам не заметил, как уснул.
Однако привычка – вещь сильная. Хотя меня разбудили среди ночи, я всё равно проснулся, едва забрезжил рассвет. Ковыляя к выходу умываться, я в душе надеялся, что этот лис-оборотень, как пишут в книгах, с наступлением утра уже тихо ушёл и на прощание оставил что-нибудь на память в благодарность за приют.
Но моя надежда рухнула вместе со звуком «цок», когда я переступил порог.
Юй Цзин стоял в дверях и улыбался:
— Доброе утро, юноша.
Я выплюнул воду и поспешно ответил:
— Доброе! Уже уходишь?
— Да, я собирался уйти на рассвете...
Постой. «Собирался»? А теперь?
— Но вчера выпало столько снега... вокруг всё белым-бело. Как тут выйти?
Ну надо же! Снег же не сегодня только выпал, он лежит уже давно. Если сейчас тебе не выйти, то как же ты вчера вошёл? Думать-то я думал, но высказать боялся.
А нехорошее предчувствие в душе всё ширилось, расходясь кругами.
– Поэтому, – пристально глядя на меня, произнёс он, – я вынужден ещё денёк-другой побеспокоить тебя.
***
Этот «денёк-другой» растянулся на два месяца.
Юй Цзин не ел мяса. Меня это весьма удивило. Бывает же лисица, которая не ест плоти. Мы с наставником, двое совершенствующихся, и то едим мясо без зазрения совести. Неудивительно, что он такой худой. Впрочем, это к лучшему: вероятность того, что он меня съест, можно почти исключить.
Юй Цзин любил поспать. За исключением первого дня, он всегда рано ложился и поздно вставал, а днём то и дело впадал в прострацию. По части лени он мог поспорить с наставником, если не превзойти его. В хорошую погоду он дремал, устроившись на подоконнике, а если шёл снег просто не вылезал из-под одеяла. Его сонная, вялая поза совершенно не вязалась с его красивым лицом. На мой взгляд, жизнь его была до безобразия скучна.
Когда он бодрствовал, а это случалось редко — он смотрел на меня. Я рублю дрова — он смотрит. Кипячу воду — смотрит. Готовлю — тоже смотрит. Иногда, если у него было настроение, он рассказывал что-то о мире за горами. Но о себе Юй Цзин не говорил ни слова. Кроме его имени, я о нём не знал решительно ничего. Постепенно я перестал его так бояться. В конце концов, хлопот он мне особых не доставлял: ел меньше наставника, не был таким привередливым, как мой учитель, и уж точно не отнимал у меня мясо, раз питался одним постным. Словом, его было прокормить куда легче, чем наставника.
***
Снег потихоньку начал таять. Сначала становился мягче по краям, а вскоре талая вода уже сбегала ручейками. Чёрная земля с каждым днём открывала всё больше своего тела. Я думал про себя: уйдёт он или снова придумает какой-нибудь предлог, чтобы остаться?
В ночь накануне начала весны Юй Цзин, вопреки своему обыкновению, не ускользнул пораньше в постель храпеть. Мы сидели у очага и перекидывались словами. Очень напоминало ту ночь, когда он только появился. Настроение у него, казалось, было неплохое, он даже напевал себе под нос какую-то мелодию. Я сосредоточенно ворошил кочергой угли, чтобы огонь разгорелся жарче. Юй Цзин, скучающе зевая, поглядывал на меня. Немного погодя он вдруг спросил:
— Когда твой учитель выйдет из уединения?
Я вздрогнул и так сжал кочергу, что сломал её.
— Наверное... примерно к началу весны.
— Понятно, — кивнул он и замолчал.
Я набрался смелости:
— Ты ведь всё-таки пришёл к нему?
Он посмотрел на меня, наклонив голову. Выражение лица было странным.
— Ладно, раз ты так настаиваешь... Я ищу человека. Но не его.
— Но ты же сказал, что просто переночуешь! Ты обманывал меня два месяца, тебе не стыдно? – с дрожью в душе, но с упрёком сказал я.
— Ты же сам не верил ни слову. Так с чего бы мне испытывать угрызения совести?
Он зевнул и направился в комнату. Но вскоре вернулся:
— Вот, это тебе.
Он протянул мне нефритовую флейту. Я заметил её ещё в первую ночь. Даже мне было ясно, что это редчайшая вещь. Идеально цельная, без единого изъяна, будто созданная природой. В книгах написано: нефрит – это самоцвет, обладающий духовной природой. Для человека, вставшего на путь дао, владение добрым нефритом имеет особое значение. Такое сокровище и он хочет отдать его мне? С какой стати?
Вряд ли кто устоит перед искушением сокровищем, когда оно находится в дюйме от кончика твоего носа. Я тут же протянул руку и взял её. Нефрит оказался тёплым и приятным на ощупь. Наверное, высшей пробы. Но как только я подумал о его ценности, меня вновь охватили сомнения. Если это прощальный подарок в благодарность за два месяца заботы – я ещё мог бы понять. Но он же явно не собирался уходить.
– Зачем ты мне её даёшь? – спросил я.
– Твоя же только что сломалась. Вот и пользуйся, пока есть.
Я долго не мог сообразить. Моя? Сломалась? Пользоваться? Опустив взгляд, я увидел торчащий из пепла закопчённый обломок кочерги...
Юй Цзин! У тебя есть хоть какое-то чувство меры, когда ты обращаешься с бесценными вещами как с мусором?!!!!!
Я вскочил и тут же повесил флейту обратно ему на пояс.
— Флейта нужна, чтобы играть!
— Я не умею, — спокойно ответил он.
— Тогда зачем носишь?!
— Чтобы, когда меня попросят сыграть, я мог отказаться.
Он невинно моргнул:
— Но за два месяца ты так ни разу и не попросил.
Я лишился дара речи.
Я вдруг понял, что разговаривать с этим человеком чистая трата моего драгоценного времени, которое и так почти не имеет смысла. Если мне и есть что ему сказать, так только: «Юй Цзин, убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову!»