From Khaotung .
ㅤСлова Ферста пронзили его на удивление остро, оставив после себя колючее, неудобное чувство, будто под кожу занесли занозу. Кхаотан ответил лишь коротким, презрительным фырканьем, всем видом показывая, что разговор закрыт. Плечи напряглись, взгляд уперся в точку на стене, отвергая не только слова, но и самого говорившего. Глубоко внутри, в холодной, рациональной части сознания, он понимал: Канапхан, как всегда, был прав. В минуту опасности о правилах приличия не вспоминают. В иной день, при других обстоятельствах, он, вероятно, кивнул бы, сухо поблагодарил и отложил бы этот разговор. Но сегодня... сегодня что-то в нем сломалось. Присутствие Пуйтракула действовало на него, как искра на порох. Внутри все клокотало слепой, необъяснимой яростью, желанием спорить, ломать, отрицать. Он сам едва узнавал себя в этом взвинченном, почти истеричном состоянии. Отец... отец пришел бы в ужас от такого поведения. Эта мысль, словно ледяная вода, обожгла изнутри, но погасить пожар не смогла. Он проводил телохранителя тяжелым взглядом, чувствуя, как на его спину ложится другой взгляд - пристальный, безмолвно осуждающий. Сестра.
- Что? - выдохнул Кхао, обернувшись к Тонкхао. Его голос прозвучал хрипло, почти вызовом. Она не сказала ни слова, но ее молчание было красноречивее любой лекции. В ее глазах читалось не просто неодобрение - разочарование. Тихий упрек, от которого становилось горько и стыдно.
- Он помог, Тани, - наконец произнесла она, и в ее усталом тоне слышалась покорность судьбе. - Ничего страшного не случилось. И дверь была открыта. - Тонкхао тяжело вздохнула, подошла к резному комоду, взяла что-то из ящика. - Скоро вернусь.
Оставшись один, Танават словно сорвался с цепи. Нервы, натянутые струны, зазвенели внутри, вынуждая его метаться по комнате, как хищнику в тесной клетке. Пальцы впивались в темные пряди волос, бессмысленно взъерошивая их. Тишина, воцарившаяся после ухода сестры, была оглушительной, и в ней отчетливее звучал внутренний хаос.
«Почему?» - билось в висках навязчивой, безумной дробью. Почему этот человек, этот Ферст, выводил его из равновесия одним лишь присутствием? Раньше он, Раттанакитпайсан, был цитаделью спокойствия, эталоном сдержанности. Но с появлением Пуйтракула все внутренние механизмы, все отлаженные шестеренки самообладания дали сбой. Одного взгляда этих темных, непроницаемых глаз было достаточно, чтобы в душе поднялась буря - ярость, досада, что-то тревожное и щемящее, в чем он боялся себе признаться. Это мучительное, навязчивое внимание угнетало, но вместе с тем... разжигало пытливый, запретный интерес. Как ни старался он потушить это пламя разумными доводами, оно лишь тлело упрямее. Этот парень был подобен мощному магниту, чье притяжение он ощущал каждой клеткой, против которого была бессильна вся его воля. И Танават, кружа по комнате в тщетной попытке убежать от самого себя, уже смутно понимал, что бороться с этим - все равно что пытаться остановить прилив голыми руками. Бесполезно. Опасно. Неизбежно.
Тихий щелчок двери, едва уловимый шелест платья - и она снова в комнате. Сестра. Тонкхао прикрыла дверь спиной, словно отсекая внешний мир, и устремила на брата пронзительный, изучающий взгляд.
- Ну что, рассказывай, - её голос был тише обычного, но от этого каждое слово звучало весомее. Кхао почувствовал, как под её взглядом съёживается пространство. Он отвёл глаза, машинально разглаживая складку на покрывале. - Он теперь работает на тебя? Или вы... подружились?
-Да, - выдохнул он, стараясь звучать увереннее. - Теперь он мой. И твой телохранитель в том числе. - Он кивнул, опускаясь на край её кровати и слегка поджимая губы. Вкус этой сделки, этой победы, был горьковатым и металлическим, как кровь на губах после удара.
- Он не выглядел как человек, который соглашается просто так, - Тонкхао присела рядом, её плечо почти касалось его. В её тоне не было осуждения - лишь холодная, аналитическая точность. - Что ты ему предложил, Кхао? Что могло заставить такого, как он, склонить голову?
Тишина в комнате сгустилась, стала вязкой и осязаемой. Танават почувствовал, как она давит на барабанные перепонки.
-Я? Ничего... Я... - он замолчал, сжимая пальцы в кулаки. Правда казалась вдруг постыдной и мелкой. - Выиграл его согласие. В покер.
Слова повисли в воздухе, кристаллизуясь в нечто нелепое и чудовищное.
-Что?! - Тонкхао отпрянула, будто её ошпарили. Одна её бровь резко взметнулась вверх, а ресницы захлопали слишком часто, словно она пыталась стряхнуть с глаз наваждение. - Ты... что? Он человек, Кхао! Не вещь, не фишка в твоей игре! Им не торгуются!
- Я знаю! - сорвался он с места, резко вскочив. Голос его сорвался, выдав то самое сдавленное отчаяние, которое он так тщательно скрывал. - Я знаю это, Тони! - Пальцы дрожали, когда он расстёгивал первые пуговицы рубашки, будто воротник вдруг стал невыносимо тесен. - Не смотри на меня так. Не надо.
Он больше не мог выносить её взгляд - чистый, ясный, лишённый той грязи, в которой он сам увязал по горло. Сдавленное фырканье вырвалось из его груди. Резко дёрнув ручку, он выскочил в коридор, захлопнув дверь с таким звуком, что по стенам, казалось, побежала трещина. И тут же наткнулся на него. На ту самую «вещь», выигранную в карты. Ферст стоял в проёме у окна, залитый косым лучом луны. Он не двигался, не дышал, казалось. Совершенный, холодный, высеченный из мрамора живой обелиск. Его присутствие было физическим давлением, молчаливым укором, воплощённой ценой той бессмысленной победы.
Раттанакитпайсан на мгновение встретился с ним взглядом. Во взгляде телохранителя не было ни ненависти, ни покорности - лишь абсолютная, ледниковая пустота. В ней утонуло всё: и бравада Кхао, и его угрызения совести. Тан фыркнул - жалкий, бессильный звук, потерявшийся в гулкой тишине коридора. Он резко обогнул неподвижную фигуру, стараясь не коснуться её даже краем одежды, и почти побежал к своей комнате, к мнимому убежищу. Дверь захлопнулась, отрезав его от мира. Он прислонился к прохладному дереву, закрыв глаза. В ушах звенела тишина, а в мозгу - слова сестры, отточенные, как лезвие. «Он человек, а не вещь».
Тонкхао была права. Абсолютно, беспощадно права. И самое страшное заключалось не в этом. Самое страшное было в том, что Кхаотан всё осознавал. Каждый ход, каждую ставку, каждую низость. Он шёл на сделку с открытыми глазами, видя и цену, и её мерзость. Он сделал это не по глупости, а с холодным, отчаянным расчётом. Но от этого осознания не становилось легче. Напротив. Теперь он был заперт не только в сделке с этим мраморным стражем, но и в собственной голове, с этой тяжёлой, невыносимой правдой. И он не знал, что с этим делать. Как жить с тем, что ты добровольно стал тем, кого всегда презирал - хозяином, купившим чужую волю. И как теперь смотреть в пустые глаза своей «победы», зная, что выиграл лишь собственное поражение.