Пролог
Скользкий, пронизывающий дождь поливал землю так тяжело, что редкие капли звучали оглушительно. Ощущения в голове складывались странным образом: будто я лежу в окопе, а сверху разлетаются осколки. Интересно, что это?
Резкое падение — одно мгновение, и я оказалась на полу. Но как? Разве я уснула не за столом? Мысли метались в голове. Что происходит? Где я?
Тело помнило что-то, чего не помнил разум. Мышцы ныли чужой, неестественной болью, будто меня тащили волоком по бетонному полу, а потом бросили здесь, как ненужную вещь. Я попыталась ухватиться за обрывок воспоминания — за секунду до падения — но в голове вспыхивала только белая пелена, плотная, как вата, и такая же беззвучная. Звук собственного дыхания казался чужим: слишком громким, слишком частым, будто лёгкие сжимались в два раза быстрее, чем нужно. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках тупой пульсацией.
Большая тёмная комната без дверей и окон. Только небольшой ковёр, на котором я лежала, да маленький ночник — холодный, без единого намёка на тепло. Стены терялись в тени, и я не могла разглядеть, где заканчивается пространство. Ковёр подо мной пах пылью и чем-то кислым — кажется, рвотой, и не только моей. От этого запаха желудок снова сжался в тугой узел, но внутри было уже пусто, и он лишь болезненно дёрнулся вхолостую. Я облизала пересохшие губы и почувствовала металлический привкус. Кровь? Или страх имеет вкус железа? При каждой попытке думать мышцы шеи сводило судорогой, а тупая боль в затылке заявляла о себе всё настойчивее. Это, конечно, всё очень плохо, но нельзя сдаваться. Нужно оказать сопротивление — других вариантов в сложившейся ситуации, кажется, нет.
Итак. Как можно попасть в комнату без дверей? Через окно. Логично. А если окон тоже нет — тогда как? Я заставила себя дышать медленнее. Вдох — задержка — выдох. Так учил тренер, когда после долгой пробежки мир начинал плыть перед глазами. Но сейчас мир не плыл — он просто отсутствовал. Четыре стены, ковёр, ночник, я. И больше ничего. Даже звука не доносилось снаружи — ни ветра, ни шагов, ни отдалённого шума машин. Тишина была такой глубокой, что в ней тонули даже мои собственные мысли. Пальцы онемели от верёвки, и я попыталась пошевелить ими — кожа горела, но двигались. Мне порядком надоело лежать, и я встала. Медленно развернув голову, я осмотрела комнату. По-прежнему ничто не бросалось в глаза, только тело двигалось так, будто кто-то удерживал меня за плечи. Ноги были ватными, колени подгибались — пришлось опереться спиной о холодную стену, чтобы не упасть снова. Стена была гладкой, без единого стыка или щели. Я провела по ней связанными руками, пытаясь нащупать хоть что-то — край, выступ, неровность. Ничего. Опустив взгляд на руки, я увидела, что их связывала тонкая верёвка — такая, которую можно было бы разорвать, немного напрягшись и применив силу. Я попыталась раз, другой... и совсем ничего не вышло. Решившись на последнюю попытку, я сдалась — к этому моменту сил не осталось вовсе.
Одышка. Откуда у меня одышка? Я всю жизнь занималась спортом, ходила в зал, постоянные тяжёлые тренировки никогда не были чем-то особенным. Но сейчас я не могла надорвать даже эту тонкую, дряхлую верёвку. Совсем нет сил ни на малейшее усилие, а тупая головная боль всё усиливалась. Меня накрыло волной бессильной злости — на верёвку, на собственное тело, на того, кто оставил меня здесь. Злость была почти приятной: она хотя бы напоминала, что я ещё жива и могу чувствовать хоть что-то, кроме боли и страха.
Я начала прокручивать в голове одну мысль: о падении. Как я могла упасть, если уже лежала на полу?
Боль. Резкая и внезапная. Правую ногу сковало судорогой, по всему телу прошла волна напряжения, следом спазм сжал пищевод — и меня вырвало прямо на этот маленький ковёр. Желудок выворачивало наизнанку, перед глазами плыли чёрные круги, а во рту разлилась горечь — едкая, химическая, будто я проглотила таблетку и она раскрошилась на языке. Не еда — что-то другое. Меня чем-то накачали. Я попыталась сдерживать позывы, но выходило ужасно: меня вырвало ещё раз, и сразу стало заметно легче. Я аккуратно села рядом с ковром и последствиями случившегося — просто не смогла отодвинуться даже на миллиметр. Не было сил. Не было надежды. А главное — не было памяти.
Ещё одна попытка подумать. Уже не сдерживая тошноту, я посмотрела вверх и напрягла все мышцы тела — пусть мозг отвлечётся на действие и откроет доступ к памяти и возможности рассуждать. Я смогла осмыслить падение. Я точно помнила, что проснулась именно от падения. И снова — резкая боль в затылке, и темнота перед глазами.
Открыв глаза, я не увидела ничего нового. Только положение тела изменилось: я потеряла сознание сидя, чётко уловив медленное исчезновение комнаты, а теперь лежала в углу. Шея затекла, плечо онемело от неестественной позы — но я лежала иначе, чем до этого. Меня перетащили. Чьи-то руки поднимали моё обмякшее тело и укладывали заново, пока я была в отключке. От этой мысли по спине пробежал холодок — кто-то был здесь, совсем рядом, прикасался ко мне, а я даже не могла открыть глаза. Биологических следов удара в голову нет. Значит — убрали. А если убрали, значит, есть вход. А если есть вход, то и выход тоже.
Яркая полоса света озарила пространство. Наконец-то я поняла, где всё это время был выход. Стены комнаты оказались глубокого синего цвета, и в одной из них был прорезан проём — думаю, заметить его можно было только с той стороны, где находилась дверная ручка. С моей же стороны всё оставалось гладким, ни единого намёка на дверь. Свет из проёма резанул по глазам, и я зажмурилась — за те несколько часов в полумраке зрачки успели расшириться до предела. Даже через закрытые веки свет казался обжигающим. Воздух из коридора был прохладнее и пах иначе: не пылью и кислятиной, а чем-то металлическим и чуть сладковатым. Возможно, духами. Или чистящим средством.
В комнату медленным шагом вступила девушка с длинными красными волосами — это первое, что бросилось в глаза. Они горели даже в этом скупом свете — насыщенно-алые, неестественно яркие, будто крашеные совсем недавно. Лицо я разглядела позже: тонкие черты, острые скулы, бледная кожа и губы, тронутые усмешкой. Она двигалась плавно, как кошка, и смотрела на меня сверху вниз с выражением лёгкого любопытства — так смотрят на раздавленное на дороге насекомое. Следом за ней пространство наполнилось едким мятным мужским ароматом — настолько резким, что я завалилась на бок и попыталась закрыть нос рукой. Запах был тяжёлым, маслянистым — он не просто висел в воздухе, он словно обволакивал, забирался в ноздри и оседал на языке. Мятная свежесть смешивалась с чем-то древесным и животным, и от этого сочетания меня замутило снова. Но движение вышло настолько жалким, что вошедшая лишь усмехнулась и отступила назад, выйдя из комнаты.
Дверь осталась открытой. Запах уже не был таким невыносимым, и оттуда, из проёма, девушка начала разговор:
— Ну и много же ты ешь. Не думала, что ты устроишь мне пытку в виде уборки за тобой, а не наоборот. — Она смахнула с плеча невидимую пыль и продолжила: — Не знаю, Селина, что ты хотела этим доказать, но мы всё убрали. Хотя я, конечно, и мизинца к работе не притронулась.
Имя прозвучало как пощёчина. Селина. Она назвала меня Селиной. Звук был знакомым, но каким-то далёким — будто я слышала его сквозь толщу воды. Моё ли это имя? Должно быть, моё. Девушка говорила уверенно, без тени сомнения. Но внутри ничего не отозвалось — ни узнавания, ни облегчения. Просто пустой звук. Так, наверное, чувствовала бы себя птица, которой сказали, что она умеет летать, а у неё перебито крыло.
Я опустила голову — она внезапно стала тяжёлой, потому что я снова попыталась подумать, чтобы хоть что-то спросить у девушки. Та, заметив мои усилия, резко вскинула руку, останавливая меня, и заговорщически продолжила:
— Не стоит, милая. Не сейчас. Минут через тридцать воспоминания начнут возвращаться на место. Жёстко тебя Ханыль приложил, да? У него тяжёлая рука, ничего не поделаешь, да и таблетки дают о себе знать. Надеюсь, ты сейчас хотя бы способна воспринимать мои слова.
Девушка подошла ближе к двери, но всё же не вошла внутрь. Чуть наклонив голову в сторону, она засмеялась. Сначала смех был тихим, но с каждой секундой становился всё громче и злее, а сама она еле сдерживалась, постепенно принимая позу, похожую на мою. Было в этом смехе что-то жуткое — не истерика и не веселье, а чистый, незамутнённый триумф. Так смеётся человек, который очень долго ждал своего часа. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки — насколько позволяла верёвка. Я не знала, кто она и что ей нужно. Но её смех говорил больше любых слов: она победила. А я проиграла. В какой-то момент девушка выпрямилась и заговорила снова:
— Ты сделала правильный выбор. Я бы всё равно тебя добилась, а вот мальчик мог бы умереть. Ты спасла ему жизнь, ты героиня! Я даже похлопаю.
Мальчик. Сердце пропустило удар. Кто? Чьё лицо мелькнуло в тумане, с тёмными глазами и мелкими кудряшками на голове? Я попыталась удержать картинку, но она рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Осталось только эхо — чужой голос, смех, обрывок фразы. И давящее чувство, что ради этого человека я сделала то, чего уже не помню, а может и не ради него, а ради чего тогда?
Девушка вскинула руки и медленными движениями стала соединять ладони, превращая тишину в громкие звуки — кажется, это называется «аплодисменты».
— Милая, это тебе. Ты спасла человека, тебе должны дать медальку, но пока что нет такой возможности, прости.
Девушка опустила руки и вошла в комнату. В нос снова ударил тяжёлый аромат, но психологически я была к этому готова, да и привыкание к запаху всё же случилось — на этот раз я осталась в прежнем положении. Она подходила всё ближе, пока не остановилась примерно в метре от меня. Снова тихий смех и неуклюжее приседание — она явно хотела оказаться со мной на одном уровне. Теперь я видела её глаза — светлые, почти прозрачные, с тёмной каймой вокруг радужки. В них плясали искры. Сумасшедшие или просто жестокие — я ещё не поняла. Но что-то подсказывало: второе. Сумасшедшие не рассчитывают шаги, а эта — рассчитывала каждый. Кажется, моя собеседница пребывала в приподнятом настроении и не собиралась переставать паясничать.
Смех прекратился. Девушка нашла равновесие в сидячем положении и заговорила снова:
— Пока отдыхай, милая. Позже мы вернёмся к нашему весёлому досугу. Интересно, мальчик умеет быстро соображать — или приведёт полицию сюда?
Она поднялась одним плавным движением и направилась к выходу. У самой двери обернулась через плечо, бросив на меня последний взгляд — уже без смеха, холодный и оценивающий.
— И не надейся, что он тебя найдёт. Если бы он знал где ты, мы бы сейчас не разговаривали.
Дверь закрылась с тихим щелчком, и комната снова погрузилась в синий полумрак. Я осталась одна. Тишина навалилась на плечи, прижала к полу. Но теперь у меня было кое-что, чего не было раньше: его имя. Я не помнила лица, не помнила голоса. Но где-то глубоко внутри теплилась уверенность — он не приведёт полицию.