Глава 9.
Зал Совета гудел, как улей. Министры и чиновники собирались с самого утра - старые, в тёмных халатах с золотым шитьём, и молодые, только получившие должности, но уже успевшие отрастить брюшко и важность. Они рассаживались вдоль длинного стола из чёрного дерева, перешёптывались, сверяли свитки. Пахло нагретым воском, чернилами и едва уловимым напряжением - таким, какое бывает перед грозой.
Мусим сидел во главе стола.
Он не хотел здесь находиться. Каждое заседание Совета было для него пыткой - не потому что он не разбирался в государственных делах (разбирался, и даже слишком), а потому что терпеть не мог эту толпу старых лис, которые думали, что могут указывать ему, как править. Но традиция требовала: император обязан был встречаться с министрами, выслушивать доклады, подписывать бумаги. Обязанность. Ещё одно слово, которое он ненавидел почти так же сильно, как когда-то ненавидел слово «заложник».
Он откинулся на спинку кресла - высокого, с драконьими головами на подлокотниках, - и обвёл собравшихся скучающим взглядом. Доклад о налогах с южных провинций он пропустил мимо ушей полностью. Доклад о состоянии дорог - тоже. Третий министр что-то бубнил о запасах зерна на зиму, и Мусим уже собирался зевнуть в голос, когда двери в зал распахнулись.
Стражник вошёл быстрым шагом и опустился на одно колено.
- Ваше величество, - произнёс он, запыхавшись. - Прибыл человек из Великой Шэньян. Просит аудиенции. Говорит, у него послание от императора.
Зал мгновенно затих.
Министры переглянулись. Кто-то поджал губы, кто-то приподнял бровь, кто-то нервно затеребил край рукава. Новости из Шэньян не приходили уже месяц - с тех самых пор, как император пересёк границу с бессознательной девушкой на руках. Месяц молчания. И вот теперь - официальный посланник. Это пахло скандалом.
Мусим не шевельнулся. Только пальцы его правой руки медленно, почти незаметно сжались на подлокотнике. Он ждал этого. Месяц ждал. Вопрос был лишь в том, что они скажут.
- Ваше величество? - министр двора подался вперёд. - Это может быть важно. Возможно, следует выслушать посланника.
- Возможно, - медленно произнёс Мусим, и в его голосе не было ни капли заинтересованности. - А возможно, это пустая трата времени.
- Но переговоры с Шэньян касаются всех нас, - осторожно вставил другой министр, постарше. - Если они хотят говорить о мире...
- Они не хотят говорить о мире, - отрезал Мусим.
Он знал это. Чувствовал. Шэньян никогда ничего не делал просто так. Если они прислали человека - значит, у них есть цель. И он даже догадывался, какая.
Но министры смотрели на него выжидающе. Все до единого. И молчание затягивалось. Если он откажет сейчас - они начнут шептаться. Скажут, что император боится. Что он что-то скрывает. Что слухи о похищенной принцессе - правда.
- Впустите, - сказал он наконец, и слово это прозвучало как пощёчина - коротко, резко, неохотно.
Стражник кивнул и исчез за дверью.
Министры снова зашептались, но Мусим не слушал их. Он смотрел на дверь. И ждал.
Посланник вошёл. Это был высокий, сухощавый человек в тёмно-синем халате шэньянского кроя - те же широкие рукава, тот же высокий пояс, та же ткань, что струится слоями. Шаг у него был уверенный, спина прямая. Он явно был не из простых - из тех, кто служит во дворце долго и знает себе цену. В руках он держал свиток, перевязанный золотым шнуром с императорской печатью Шэньян.
Он остановился ровно на том расстоянии от трона, какое предписывал этикет. Поклонился - низко, как кланяются равному.
- Ваше императорское величество, - произнёс он звучным, хорошо поставленным голосом. - Я прибыл по поручению императора Великой Шэньян. Мне велено передать вам это послание лично в руки и зачитать перед вашим Советом.
Зал замер. Кто-то из министров затаил дыхание.
Мусим медленно выпрямился в кресле. Теперь он смотрел на посланника в упор - алые глаза впились в пришельца, как два раскалённых угля.
- Читай, - сказал он. Голос прозвучал ровно, почти лениво. Только те, кто знал его хорошо, услышали бы в этом «читай» скрытую угрозу. Но посланник не знал его хорошо. Посланник вообще его не знал.
Он развязал золотой шнур и развернул свиток.
- «От императора Великой Шэньян, правителя Поднебесной, отца народа своего, - начал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. - Императору ТайФэнь, Мусиму, сыну покойного императора, правителю северных земель...»
Мусим поморщился. «Правителю северных земель». Не «императору». Не «равному». Уже оскорбление.
- «...настоящим указом доводим до вашего сведения, что брак, заключённый между нашими государствами три года назад, признаётся недействительным. Документы о помолвке аннулированы. Договор, подписанный в пятый день восьмой луны, расторгнут в одностороннем порядке. На территории Великой Шэньян данный брак не имеет законной силы. На территории государства ТайФэнь он также объявляется недействительным, ибо невеста не давала добровольного согласия на его заключение и была вывезена за пределы страны без ведома и разрешения императорского двора...»
В зале поднялся шёпот. Сначала тихий, приглушённый - так шелестит сухая листва перед бурей. Но чем дальше читал посланник, тем громче он становился. Министры переглядывались, качали головами, кто-то прикрывал рот рукавом, пряча изумление.
- «...в связи с вышеизложенным, император Великой Шэньян требует немедленного возвращения его дочери, принцессы Киры, на родину. Отказ от возвращения будет расценён как объявление войны. С почтением и надеждой на благоразумие...»
Посланник свернул свиток.
Над залом повисла тишина. Не та, что была раньше, - напряжённая, выжидательная. Нет, теперь она была другой. Глухой. Мёртвой. Как перед ударом грома.
Все взгляды обратились к Мусиму.
Он сидел неподвижно. Лицо его окаменело. Только глаза горели - ярче, чем прежде, - и на скулах заходили желваки. Пальцы, сжимавшие подлокотник, побелели.
А потом он рассмеялся.
Это был невесёлый смех. Короткий, резкий, похожий на скрежет металла.
- Недействителен? - произнёс он, и голос его разнёсся по залу, как раскат грома. - Три года - недействителен?
Он поднялся с кресла - одним резким, звериным движением. Мантия взметнулась за его спиной, как чёрное крыло.
- Три года, - повторил он, и каждое слово звенело сталью. - Три года она моя жена. Три года она носит мой титул. Три года этот брак существует. Два года мы прожили в вашей стране, под носом у вашего императора. Она жила со мной. Делила со мной кров. Два года - и ни одна собака не спросила, действителен ли этот брак. А теперь, когда я стал императором и увёз её сюда, вы вдруг вспомнили?
Он шагнул вперёд - и посланник отступил на полшага.
- Твой император просит перемирия? - Мусим говорил тихо, но от этого тихого голоса мороз пробирал до костей. - Он не просит. Он требует. Он требует то, что ему не принадлежит. Месяц вы искали её. А два года до этого - где был твой император?
- Император Шэньян любит свою дочь, - тихо сказал посланник. Голос его дрогнул. - Он не прекращал поиски ни на день. Он перевернул всю Поднебесную, чтобы найти её. И теперь он знает, где она. Вы можете убить меня - он пришлёт других. Вы можете убить их - он придёт сам. Отец, который ищет своё дитя, не остановится.
- Отец, - процедил Мусим. - Отец, который месяц не знал, где его дочь. Отец, который не смог защитить её. Отец, который теперь шлёт бумажки, вместо того чтобы прийти лично. И ты называешь это любовью?
- Ваше величество, я лишь передаю волю моего государя...
- Твой государь, - перебил Мусим, - даже не соизволил назвать меня императором. «Правитель северных земель». Так он написал? Так?
Посланник побледнел, но не ответил.
- Молчать! - голос Мусима ударил по залу так, что пламя свечей дрогнуло. - Ты стоишь в моём доме и смеешь говорить мне, что мой брак - ничто? Что три года - пустое место? Что я должен вернуть жену, как возвращают краденую вещь?
Он схватил свиток из рук посланника, скомкал его в кулаке - бумага хрустнула, печать треснула - и швырнул на пол к ногам посланника.
- Вот тебе мой ответ. Вот цена вашего указа. Я не признаю ваш суд. Я не признаю ваши законы. Я не признаю вашего императора. Кира - моя жена. Не по бумажке. Не по указу. По праву. По крови. По тому, что я пересёк вашу границу и взял то, что мне принадлежало. Три года. Два из них - в вашей стране. И ни один указ этого не изменит.
- Это объявление войны? - спросил посланник. Голос его дрогнул в последний раз.
Мусим посмотрел на него. Долго. Тяжело. Потом усмехнулся - холодно, как лезвие.
- Ты пришёл в мой дом. Ты стоял передо мной и говорил, что мой брак - ничто. Ты угрожал мне войной. А теперь спрашиваешь, не объявление ли это войны?
Он протянул руку. Невидимая сила сомкнулась вокруг горла посланника. Тот захрипел, поднялся над полом. Ноги забили воздух, пальцы вцепились в собственное горло.
- Твой император хочет войны? - голос Мусима был ледяным. - Он её получит. А ты - ты будешь моим ответом. Твоё тело отнесут к границе и оставят там. Пусть твой император смотрит на него и думает. Пусть думает, прежде чем снова требовать то, что не принадлежит ему.
Хрип оборвался. Тело глухо ударилось о каменный пол. Золотой шнур ещё катился по плитам, пока не замер у ног одного из министров.
В зале стояла мёртвая тишина. Никто не смел пошевелиться. Никто не смел заговорить. Даже воздух, казалось, застыл.
Мусим обвёл министров взглядом.
- Заседание окончено, - сказал он. Голос был ровным, как камень. - Все вон.
Министры поднялись, как один. Кланялись торопливо, суетливо, наступая друг другу на пятки. Через минуту в зале не осталось никого, кроме императора и мёртвого тела у его ног.
Мусим стоял и смотрел на свиток, размотанный по полу. Золотая печать Шэньян блестела в свете свечей, как насмешка.
«Недействителен».
Он поднял треснувшую печать. Повертел в пальцах. Отшвырнул в темноту.
- Мы ещё посмотрим, - прошептал он в пустоту. - Мы ещё посмотрим, чей брак недействителен.
Он развернулся и вышел из зала. Чёрная мантия волочилась за ним, как тень, - тяжёлая, мрачная, пропитанная запахом смерти, которая только что случилась и которая ещё случится.
В коридоре он остановился. Прислонился лбом к холодной стене. Закрыл глаза.
«Три года. Два года и 9 месяцев в твоей стране, месяц - здесь. Ты моя. И я не отдам тебя никому. Ни отцу твоему. Ни лекарю. Никому».
Он оттолкнулся от стены и пошёл прочь. Впереди были шесть дней до двадцать третьего числа. Шесть дней до часа Крысы. И война с Шэньян, которая теперь неизбежна.
- Пусть приходят, - сказал он темноте. - Пусть попробуют. Я не отдам её. Ни сегодня. Ни через шесть дней. Никогда.
И пошёл дальше по коридору.