Глава 2.
Утро настало, но не принесло облегчения. Император сидел на возвышении, подперев висок рукой. Перед ним, на площади, умирали люди - он сам приказал. Вчера он нехотя пощадил их. Сегодня - резал. Долго, по кускам.
Чёрные вороны кружили так низко, что крылья задевали дым от жаровен. Кто-то из придворных и простых людей упал без чувств. Император не повернул головы.
Никто не смел выйти. Тот, кто попытается, ляжет здесь же - среди тех, кого клюют с блаженством вороны.
Но Мусим не видел ни воронов, не чувствовал запаха крови и сгнивших остатков. Он видел только её лицо. И слышал шёпот: «Испугался?»
Пальцы сжали подлокотник. Дерево пошло трещиной.
Он хотел крушить. Хотел, чтобы мир хоть на миг ощутил то, что ощущал он, - когда она сама подалась горлом вперёд. Когда улыбалась. Блаженная.
Но ударить снова - нельзя.
Слишком слаба. Слишком хрупкая. Слишком святая в своей ненависти.
Она умрёт, если он сорвётся по-настоящему. Единственное, чего он боится.
Единственное, о чём думает, глядя на чужие тела.
Он издевается лишь над теми, кого не боится потерять, над теми, чья смерть ничего не решает и не значит.
Палач заносит раскалённое лезвие. Мусим не моргает.
Кровь - как её разбитая губа о красное дерево. Пятно.
Ему было плевать на чужие смерти. В его чёрных, как бездна, глазах это - дешёвое представление с идиотским сюжетом и неквалифицированными актёрами.
Зрелище наскучило ему. Он встал - и все вокруг рухнули в низком поклоне перед его высочеством. Чёрная мантия с вышитыми драконами - символ процветания и мирной жизни - волочилась по плитам, украшенным кровью.
- Довольно - произнёс он.
Толпа расходилась молча. Кто-то украдкой крестился, кто-то вытирал испарину. Каждый уносил с собой жалость к тем, кто остался лежать на площади, и к их матерям, которые ещё не знали. Общее чувство было одно: выжили. Пережили. Теперь отпустит.
Никто не понимал, что сегодняшняя казнь была не карой, а репетицией.
А где-то глубоко под землёй, куда не долетал ни единый звук с площади, сидела Кира.
Темнота здесь была не просто отсутствием света - она была вещью. Густой, холодной, осязаемой. Кира вытягивала руку перед собой и не видела собственных пальцев. Даже глаза, открытые или закрытые, не имели значения - тьма не различала.
Холод просачивался сквозь камень, сквозь вчерашнюю одежду - всё ту же, изорванную на плече, с пятнами крови у ворота. Ткань задубела и теперь тёрлась о кожу, как чужая. Кира дышала медленно, экономя тепло. Каждый выдох превращался в пар, хотя она сама этого не видела.
Она знала, что где-то есть стены. Знала, что над головой - свод. Но глаза упрямо всматривались в ничто, пытаясь выцепить хоть трещину света, хоть намёк на тень. Бесполезно.
Только звуки: где-то капает вода. Раз в десять ударов сердца. Мерно, как часы, которых здесь нет. И собственное дыхание - хриплое, с присвистом. Живот всё ещё болел после его удара. Не остро, а тупо, глубоко, как напоминание.
Она не знала, день сейчас или ночь. Не знала, сколько прошло часов.
Но в этой тьме, где не за что зацепиться взгляду, она вдруг поймала себя на том, что всё ещё улыбается. Краешком губ. Так же, как тогда, когда он отдёрнул руку.
Она помнила его глаза. Красные. Растерянные. И этот миг был её единственным светом в кромешной тьме.
Свет гас, когда память брала своё - но это была память не о прошлом. О том, чего нельзя допустить.
- Отец... - прошептала Кира в темноту. - Ты отправил меня. Я здесь.
Её ладони сжались в кулаки. Она помнила.
Тот мир. Тот храм. Тот пепел.
Она видела его - Мусима - уже не императором. Дьявольским богом. Чёрная мантия, сотканная из пустоты, корона из застывшего дыма. Алые глаза сияли, как угли. Там, где он проходил, святые места рассыпались прахом. Секты падали. Боги замолкали.
Их секта держалась дольше других. Но и её час настал.
Мусим пришёл один. Храм гудел от его силы. Фрески плакали чёрной влагой. Отец стоял у алтаря, не отступая ни на шаг. Кира была рядом - пыталась заслонить, пыталась кричать. Но отец остановил её. Положил ладонь на лоб - тёплую, несмотря ни на что. И сказал:
«Ещё не всё. Ты вернёшься. Ты остановишь его там, где он ещё слаб».
А потом свет разорвал её изнутри - и в тот же миг отец упал.
Она помнила, как его тело оседало на алтарные ступени. Как закрывались его глаза - спокойные, будто он просто уснул. Как золотая душа, вырвавшись из груди, потянулась вверх - и была поглощена чёрной дымкой. Мусим вдохнул её. И усмехнулся - уголком губ. Сыто.
Кира стояла на коленях, уже умирая для этого мира, уже чувствуя, как ткань времени рвётся вокруг неё. Она не могла пошевелиться. Она могла только смотреть.
А он подошёл.
Медленно. Тяжело. Как зверь, который уже не спешит, потому что знает - добыча никуда не денется. Присел рядом. Его глаза - два алых огня - оказались вровень с её глазами. От него пахло пеплом и чем-то сладким, как тлен.
И он взял её за щеку.
Ладонь была горячей. Почти человеческой. Большой палец скользнул по скуле - не грубо, почти как тогда, в первой встрече, когда она ещё не успела испугаться.
- Пойдём со мной, - сказал он. Голос низкий, обволакивающий. - Праведный мир тебе не ровня.
Она не поняла тогда. Не понимала и сейчас. Почему он не убил её сразу? Почему звал с собой? В его глазах не было насмешки - только странная, тёмная уверенность. Будто она уже принадлежала ему. Будто это лишь вопрос времени.
Она не ответила. Не успела. Мир схлопнулся, и тьма унесла её обратно - в прошлое, в темницу, в тело, которое ещё не знало этого кошмара.
Но слова остались. Въелись в память, как клеймо.
«Праведный мир тебе не ровня».
В темноте камера ничего не изменилось. Та же вода капает раз в десять ударов сердца. Тот же холод.
Но Кира сидела, прижав ладонь к щеке - туда, где в том, будущем мире, всё ещё горело его прикосновение. И не могла найти ответа.
Зачем дьявольскому богу звать с собой дочь убитого им праведника? Зачем ему она?