=Предыстория Джеймса=
Джеймс не помнил, когда впервые понял, что его семья — не как у всех. Наверное, в тот день, когда он пришёл из школы и нашёл мать на кухне с пустой бутылкой в руках. Она смотрела в стену и улыбалась, но не ему — пустоте. Ему тогда было шесть, и он подумал: «Она просто устала». Он подошёл, обнял её за плечи, и она вздрогнула, будто его руки были холодными, а потом оттолкнула.
— Иди играй, Джеймс, — сказала она голосом, который дрожал. — Я сейчас приду.
Он пошёл в свою комнату, достал цветные карандаши и начал рисовать птицу. Большую, с расправленными крыльями. Он не знал, зачем, но ему казалось, что если он нарисует птицу, то она оживёт и унесёт его отсюда.
Отец вернулся вечером. Антуан Матер был высоким, черноволосым, с тяжёлой челюстью и глазами, которые темнели, когда он злился. Он принёс с собой запах перегара и сигарет, швырнул ключи на тумбочку и упал на диван. Мать подошла к нему, что-то прошептала, но он отмахнулся и сказал по-французски — резко, рубяще. Джеймс не понял слов, но понял тон: он не был добрым.
С тех пор это повторялось почти каждый день. Отец пил, мать пила вместе с ним, а Джеймс сидел в углу своей комнаты и рисовал. Он прятал рисунки под кроватью, между старыми газетами, потому что однажды отец нашёл его альбом и порвал его, закричав: «Ты мужик или девчонка? Брось эту ерунду!»
Джеймс не бросил. Просто стал прятать лучше.
К десяти годам он научился различать стадии отцовского опьянения. Сначала — расслабленность, когда Антуан сидел на кухне и мурлыкал французские песни, почти ласковый. Потом — раздражительность, когда он начинал критиковать всё: еду, погоду, мать, сына. И наконец — гнев. Тогда он вставал, шатаясь, и искал, на ком сорвать злость. Джеймс знал, что лучше всего исчезнуть до этой стадии, но не всегда получалось.
В тот вечер он замешкался в коридоре. Отец вылетел из кухни и толкнул его плечом — сильно, так, что Джеймс ударился о стену. Он упал, и осколок разбитой вазы, оставшейся с прошлого раза, вонзился ему в руку. Кровь потекла по запястью. Джеймс не закричал — он привык не кричать. Мать, сидевшая на кухне, не услышала стука. Отец просто перешагнул через него и пошёл в спальню.
Джеймс замотал руку тряпкой и долго сидел на полу, глядя на свои пальцы, испачканные красным. Он думал: «Почему я не птица? Почему я не могу улететь?»
В тринадцать он перестал просить о помощи. Он понял, что никто не придёт. Однажды он собрал рюкзак — джинсы, две футболки, альбом с рисунками и старый швейцарский нож, который нашёл на улице, — и ушёл. Ночевал в подвале, на вокзале, в заброшенном доме. Но через три дня его нашла полиция и вернула домой. Отец не бил его за побег — он просто сказал: «Тебе же лучше без нас, правда?» И это прозвучало страшнее любого удара.
Джеймс понял, что он здесь не нужен. Он как вещь, которую держат в шкафу, потому что некуда выбросить.
Пятнадцать лет он пошёл в социальную службу. Сказал: «Я хочу уйти из семьи». Ему ответили: «Ты ещё маленький, потерпи». Он терпел. Он ходил в школу, делал уроки, рисовал ночами, грыз карандаши от напряжения. Он перестал есть — ему казалось, что он не заслуживает еды, что он забирает место у тех, кто по-настоящему несчастен.
Мать иногда замечала его худобу. Она ставила перед ним тарелку и говорила: «Поешь, Джеймс». Но когда он брал вилку, она отворачивалась и уже не смотрела на него. Она боялась его, боялась правды, которую он мог бы сказать.
И наступил тот день. Шестнадцать лет. Он пришёл из школы и увидел на кухонном столе документы — официальные бланки, печати, подписи. Мать сидела за столом и плакала. Отец стоял у окна, трезвый — это было страшнее всего, потому что в трезвости он был холоден, как лёд.
— Джеймс, — сказал он голосом, в котором не было никаких эмоций. — Мы решили, что тебе будет лучше в другом месте. Мы пишем отказ. Ты же хотел уйти, правда?
Джеймс смотрел на них. На мать, которая рыдала так, будто её резали, но не вставала, не обнимала его, не говорила: «Нет, я не отдам тебя». На отца, который смотрел в окно, и в его глазах не было ни капли сожаления.
Внутри Джеймса что-то щёлкнуло. Не боль, не ярость — пустота. Он сказал:
— Да. Хотел.
Он подошёл к столу, взял ручку и поставил свою подпись в графе «отказ от родительских прав» там, где требовалось согласие ребёнка. Рука не дрожала. Он собрал свои вещи — джинсы, две футболки, альбом с рисунками, — и вышел за дверь. Не обернулся.
Слышал, как мать закричала: «Джеймс, прости!», но его ноги уже несли его вниз по лестнице, мимо грязных стен, мимо соседей, которые всегда знали, что в их квартире что-то не так, но никогда не вмешивались. Он вышел на улицу, и там было серо, шёл мелкий дождь, и впервые за много лет Джеймс не знал, куда идти.
Социальный работник встретил его в здании опеки через два дня. Он сидел на лавочке в парке, капал с волос, и альбом с рисунками промок. Работник привёз его в детский дом № 8. Здание было старым, жёлтым, с облупившейся краской, но внутри пахло хлебом и хлоркой. Воспитательница Анна Ивановна сняла с него мокрую куртку и сказала: «Ты будешь здесь жить, пока не повзрослеешь. Никто тебя не обидит».
Джеймс не ответил. Он взял свою комнату — одну из девяти в корпусе, с двумя кроватями и старым шкафом. Его соседом оказался молчаливый парень по имени Паша, который просто кивнул ему и показал на свободную полку.
Джеймс положил свой альбом на неё и сел на кровать. В окно было видно старый двор с качелями и деревом, на котором сидела ворона. Он смотрел на неё и думал: «Ты тоже одна? Или у тебя есть кто-то, кто ждёт тебя?»
Он не знал тогда, что через несколько месяцев его придёт кто-то, кто не побоится его тишины. Кто-то со светлыми волосами и голубыми глазами, который скажет: «Меня зовут Матео. Давай дружить».
Но это будет позже. А пока Джеймс лёг на койку и закрыл глаза. Он не плакал. Он разучился плакать. Внутри него была только тишина — такая же пустая, как квартира, которую он покинул.