Часть 8
POV Лёша
Я помню тот день слишком хорошо. Настолько хорошо, что иногда мне кажется, будто он был вчера, а не месяц назад. Время вообще странная штука. Когда тебе хорошо — оно летит с бешеной скоростью, а когда больно — тянется мучительно долго, заставляя проживать каждый ебучий день заново. За этот месяц я успел возненавидеть часы. Возненавидеть ночи. Возненавидеть свою квартиру, потому что здесь все напоминало о ней.
Прошел месяц.
Целый месяц без Лейлы.
И если бы кто-нибудь спросил меня, стало ли легче, я бы, наверное, рассмеялся этому человеку прямо в лицо. Потому что нихуя не стало легче. Я просто научился делать вид, что со мной все в порядке. Научился улыбаться на камеру, шутить на стримах, подкалывать пацанов, записывать кружочки, отвечать на сообщения. Научился жить так, чтобы никто не догадался, что внутри меня уже давно все развалилось к чертовой матери.
Я всегда думал, что умею справляться с потерями. Всегда думал, что умею уходить первым. Умею вовремя остановиться, вовремя закрыться, вовремя исчезнуть из чужой жизни. Только вот рядом с Лейлой почему-то все мои привычные схемы перестали работать. Я не смог исчезнуть. Не смог забыть. Не смог сделать вид, что ничего не произошло.
Потому что произошло.
Каждое утро начиналось одинаково. Я просыпался, несколько секунд смотрел в потолок и только потом вспоминал, что больше не могу написать ей привычное: «Доброе утро, солнце». Не могу позвонить среди ночи. Не могу скинуть очередное тупое видео, над которым она бы обязательно смеялась. Не могу приехать к ней просто потому, что соскучился.
Странно, как быстро человек становится частью твоей жизни. Еще страннее осознавать, как пусто становится после его ухода.
Я не удалял наши фотографии.
Не удалял переписки.
Не удалял ее номер.
Хотя несколько раз пытался.
Я открывал чат, смотрел на наши сообщения, читал их по кругу и каждый раз откладывал телефон в сторону, потому что рука просто не поднималась нажать на эту чертову кнопку.
Слабость?
Возможно.
Но, если честно, мне было абсолютно похуй.
Я слишком сильно любил ее, чтобы притворяться, что мне все равно.
Самым тяжелым временем были ночи. Днем еще можно было спрятаться за работой, друзьями, стримами, съемками. Днем можно было делать вид, что ты живешь. А ночью оставался только я и мои мысли. И, блять, это было страшно.
Потому что все мои мысли были о ней.
Я думал о том, как она сейчас. Ест ли вообще. Спит ли нормально. Плачет ли. Злится ли на меня. Ненавидит ли. Вспоминает ли обо мне хотя бы иногда.
И каждый раз, когда рука тянулась написать ей, я останавливал себя.
Потому что не имел права.
Я сам отпустил ее.
Сам сказал те слова, после которых уже ничего не могло быть прежним.
И это было самым хуевым осознанием в моей жизни.
«Глаза не врут» появилась случайно.
Хотя нет.
Не случайно.
Она появилась в ту ночь, когда я впервые за долгое время позволил себе сломаться.
Я сидел один в студии. Без света. Без людей. Без желания делать вообще хоть что-нибудь. Передо мной стоял микрофон, а в голове крутилась только она. Ее глаза. Ее смех. Ее привычка поправлять волосы за ухо, когда она нервничала. Ее голос. Ее объятия.
Я тогда вдруг понял, что забываю ее запах.
И именно в тот момент мне стало по-настоящему страшно.
Песня написалась за несколько часов. Я даже не пытался подбирать красивые слова. Просто говорил то, что чувствовал. Впервые за долгое время был честен. Перед собой. Перед ней. Перед всеми.
Я знал, что она услышит эту песню.
Наверное, именно для этого я ее и выпустил. Потому что сам так и не смог набрать ее номер.
Потому что трус.
Потому что боялся услышать в ее голосе безразличие.
Потому что не пережил бы, если бы понял, что она больше меня не любит.
И самое страшное заключалось в том, что, несмотря на всю эту боль, несмотря на расставание, несмотря на месяцы тишины, я до сих пор ловил себя на одной и той же мысли.
Если бы мне дали шанс прожить все заново, я бы снова выбрал ее.
Без раздумий.
Ребята улетели в Таиланд.
Раньше мы всегда путешествовали вместе.
Я узнал об этом совершенно случайно. Даже не от Ильи. Просто открыл инстаграм ранним утром, машинально пролистывая ленту, и замер. Первая же сторис была от Каролины. Аэропорт. Чемоданы. Сонные лица. И Лейла.
Я задержал взгляд на экране чуть дольше, чем следовало.
Она стояла чуть в стороне от остальных, в огромной толстовке, с собранными волосами и кружкой кофе в руках. Улыбалась. Совсем немного, едва заметно, но улыбалась.
И я почему-то выдохнул.
Глупо.
До безумия глупо.
Но я действительно выдохнул.
Потому что последние несколько недель я жил от одного сообщения Ильи до другого. «Она в порядке». «Сегодня вышла на стрим». «Поела». «Начинает приходить в себя». Такие простые фразы, но именно они не давали мне окончательно сойти с ума.
Я откладываю телефон в сторону, откидываясь на спинку стула. Перед глазами сразу всплывает совсем другая картина. Прошлое лето. Мы сидим в аэропорту. Лейла, как обычно, носится по всему терминалу, потому что не может усидеть на месте. Возвращается ко мне каждые пять минут, рассказывает какую-то очередную историю, смеется, активно жестикулирует руками, а я делаю вид, что меня это раздражает.
Хотя на самом деле мог слушать ее бесконечно.
Она всегда была слишком живой.
Слишком громкой.
Слишком настоящей.
Я прикрываю глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но получается хуево.
Потому что с Лейлой у меня связано слишком много.
Практически все.
Каждое путешествие, каждая поездка, каждый аэропорт теперь ассоциировались только с ней. Я до сих пор помнил, как она боялась турбулентности и делала вид, что ей совершенно не страшно. Помнил, как засыпала у меня на плече еще до взлета. Помнил, как постоянно тащила меня фотографироваться, хотя прекрасно знала, как сильно я это ненавижу.
Помнил все.
Телефон в руке внезапно вибрирует.
Илья. Несколько секунд я просто смотрю на экран, прежде чем ответить.
— Да, — тихо произношу я.
— Долетели, — коротко говорит он.
Я молчу.
— Как она?
На том конце повисает тишина.
— Старается, Лех, — наконец отвечает Илья. — Правда старается.
Я медленно киваю, хотя понимаю, что он этого не видит. Старается. Наверное, мне тоже пора начинать.
Я сбрасываю звонок не сразу. Еще несколько секунд просто держу телефон возле уха, вслушиваясь в короткие гудки, будто Илья может вдруг снова что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что поможет мне перестать думать о ней хотя бы на пять минут. Но ничего не происходит. Экран гаснет, а я, тяжело выдохнув, кладу телефон на пластиковый поднос рядом с собой.
Мы сидим в Маке. Напротив меня расположился Даня, который уже минут десять пытается что-то увлеченно рассказывать Парадеевичу, активно размахивая руками. Саня периодически смеется, вставляет какие-то комментарии, а я понимаю, что не услышал из их разговора ровным счетом нихуя. Вообще. Все это время я был слишком далеко отсюда.
— Ну и че он сказал? — неожиданно спрашивает Даня, внимательно посмотрев на меня поверх стаканчика с колой.
Я поднимаю на него взгляд, не сразу понимая, о чем вообще идет речь.
— Кто?
— Илья, блять, кто еще, — усмехается Парадеевич, закидывая в рот картошку фри. — Ты после его звонков выглядишь так, будто тебя только что переехал поезд.
Я невесело усмехаюсь, машинально проводя ладонью по лицу.
— Долетели.
— И?
Я молчу несколько секунд, рассматривая людей за соседними столиками. Кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то фотографирует еду. Самая обычная жизнь. И только я почему-то застрял где-то месяц назад.
— Сказал, что она приходит в себя, — тихо отвечаю я.
Парни переглядываются. Этот взгляд я уже ненавижу. Жалость. Сочувствие. Осторожность. Будто все вокруг боятся сказать что-то не то и окончательно меня сломать.
— Это же хорошо, Лех, — осторожно произносит Даня.
— Ага, — киваю я, ковыряя трубочкой лед в стакане. — Хорошо.
Только почему-то легче от этого не становится.
Потому что, когда человек, которого ты любишь, начинает жить дальше без тебя, ты вроде должен радоваться. Должен искренне быть счастливым за него. Но вместе с этим внутри что-то болезненно сжимается от осознания, что, возможно, совсем скоро ты станешь для него просто воспоминанием.
Я боюсь этого.
Пиздец как боюсь.
— Ты скучаешь по ней? — вдруг спрашивает Саня.
Я даже смеюсь. Тихо, хрипло, без капли веселья.
— Сань, я, по-моему, ни о чем другом уже месяц думать не могу.
За столом повисает тишина.
— Тогда почему ты ничего не делаешь? — неожиданно спрашивает Даня. — Если тебе так хуево без нее, почему ты просто не поговоришь с ней?
Я поднимаю на него взгляд.
Если бы все было так просто.
— Потому что я не имею права, — тихо отвечаю я спустя пару секунд. — Я сам все разрушил.
После моих слов за столом повисает какая-то странная, тяжелая тишина. Даже Даня, который обычно не затыкается дольше, чем на тридцать секунд, сейчас молчит. Парадеевич задумчиво крутит в руках стаканчик с колой, периодически бросая на меня взгляды. Я прекрасно понимаю, о чем они думают. Да и думать тут, если честно, особо не о чем. Все вокруг уже давно поняли то, в чем я сам себе до сих пор боюсь признаться.
— Ты выглядишь хуево, Лех, — наконец нарушает молчание Даня.
Я невольно усмехаюсь, опуская взгляд на поднос.
— Спасибо, брат. Поддержал.
— Да я серьезно, — хмурится он. — Ты за месяц килограммов пять скинул. Не жрешь нихуя, не спишь. На стримах сидишь до утра. Думаешь, мы не замечаем?
Я ничего не отвечаю. Потому что замечают. Все замечают. Просто делают вид, что не замечают. Наверное, из уважения. Или из страха услышать правду.
А правда была до смешного простой.
Мне было плохо.
Не так, как бывает плохо после ссоры, когда ты злишься, обижаешься, пытаешься доказать самому себе, что справишься. Нет. Это было совсем другое чувство. Будто из тебя вырвали что-то очень важное. Что-то настолько привычное, что ты даже не замечал, насколько сильно в этом нуждался.
Лейла стала частью моей жизни слишком быстро.
А потом так же быстро исчезла.
И я, кажется, до сих пор не понял, как жить без нее.
— Она там не одна, — вдруг говорит Саня, будто продолжая собственные мысли. — С ребятами, с Ильей, с Каролиной. Отдохнет, придет в себя.
Я киваю.
— Знаю.
Илья сказал то же самое несколько минут назад.
«Лейла приходит в себя».
Эти слова до сих пор крутятся у меня в голове.
Приходит в себя.
Без меня.
Я ненавижу себя за эти мысли. Правда ненавижу. Потому что должен радоваться. Должен быть счастлив, что ей становится легче. Но какая-то эгоистичная часть меня болезненно цепляется за прошлое, отчаянно не желая отпускать.
Потому что если она окончательно придет в себя, то, возможно, однажды проснется и поймет, что ей больше не нужен я.
— Блять, — тихо выдыхаю я, проводя ладонью по лицу.
— Что? — тут же спрашивает Даня.
— Ничего.
Я достаю телефон из кармана быстрее, чем успеваю подумать. Пальцы сами открывают Инстаграм. Сами находят ее аккаунт.
Новая сторис.
Я смотрю на экран и чувствую, как внутри все переворачивается.
Лейла сидит в самолете у окна. Слегка растрепанная, сонная, с недовольным выражением лица. Судя по всему, кто-то сфотографировал ее исподтишка. На следующем фото она уже смеется, прикрывая лицо рукой.
Я непроизвольно улыбаюсь.
Вот так всегда.
Даже спустя месяц она все еще умудряется делать со мной что-то совершенно ненормальное.
— Опять? — слышу рядом усталый голос Парадеевича.
Я поднимаю голову.
— Что опять?
— Опять залип на нее.
Я молчу.
Потому что отрицать бессмысленно.
Саня тяжело вздыхает.
— Ты либо верни ее, либо отпусти, Лех.
Я отвожу взгляд.
Если бы я только знал, как сделать хоть что-то из этого.
— Я пытаюсь отпустить, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от экрана телефона.
Собственный голос кажется каким-то чужим. Слишком уставшим. Слишком пустым.
Даня с Саней переглядываются, но ничего не говорят. И правильно делают. Потому что я и сам прекрасно понимаю, насколько жалко сейчас звучу.
Я действительно пытался.
Пытался не заходить на ее страницу. Не спрашивать Илью о ней. Не открывать наш чат по ночам, когда становилось особенно хуево. Пытался вычеркнуть из своей жизни все, что было связано с Лейлой. Только вот проблема заключалась в том, что Лейла была везде.
Абсолютно везде.
В песнях, которые случайно попадались в плейлисте. В кофейнях, в которые мы любили ходить. В одежде, которую она оставляла у меня дома. В фильмах, которые мы собирались посмотреть вместе, но так и не посмотрели. Даже в моих друзьях, которые продолжали с ней общаться.
Она была слишком большой частью моей жизни, чтобы я смог просто взять и забыть ее.
Я усмехаюсь, качая головой.
— Знаете, что самое хуевое?
— Что? — тихо спрашивает Даня.
Я несколько секунд молчу.
— Я ведь сам все это сделал.
Слова даются тяжело. Настолько тяжело, что в какой-то момент мне хочется просто замолчать. Но я продолжаю.
— Не она ушла. Не она отказалась от меня. Это был я. Я решил, что так будет правильно. Я решил, что ей будет лучше без меня. А теперь сижу и не понимаю, какого хуя мне так больно.
Саня тяжело вздыхает.
— Потому что любишь.
Я опускаю взгляд.
Люблю.
Блять.
Какое же отвратительно страшное слово.
Раньше оно никогда меня не пугало. А сейчас пугает до дрожи. Потому что любовь предполагает доверие, близость, зависимость от другого человека. А я никогда не умел ничего из этого. Никогда не умел быть для кого-то по-настоящему открытым.
Только с ней почему-то получилось.
Лейла каким-то совершенно невозможным образом пробралась ко мне под кожу. Так тихо, так незаметно, что я даже не понял, в какой именно момент перестал представлять свою жизнь без нее.
А потом собственными руками все разрушил.
— Ты не отпускаешь ее, Лех, — неожиданно говорит Даня.
Я хмурюсь.
— С чего ты взял?
— С того, что человек, который отпускает, не смотрит сторис бывшей по десять раз подряд.
Я невольно усмехаюсь.
Потому что он прав.
Потому что вчера ночью я смотрел ее фотографию минут двадцать.
Потому что сегодня утром первым делом открыл ее профиль.
Потому что я до сих пор помню, какой у нее голос сразу после сна.
И потому что, если прямо сейчас зазвонит телефон, а на экране появится ее имя, я отвечу быстрее, чем успею подумать.
Наверное, отпустить человека — это не удалить фотографии и перестать писать.
Наверное, отпустить — это перестать ждать.
А я ждал. Каждый ебучий день.
Неловкая тишина, которая повисла за столом после моих слов, начинала действовать мне на нервы. Я слишком хорошо знал этих двоих. Еще немного, и они снова полезут ко мне в душу, а сейчас мне этого хотелось меньше всего.
— Ладно, ребят, — я устало тру лицо ладонями, откидываясь на спинку стула. — Че там с роликами на твой канал, Сань?
Парадеевич тут же оживляется, будто только и ждал момента, когда тема разговора наконец сменится.
— О, блять, ну хоть что-то кроме твоих страданий, — усмехается он, за что сразу получает от Дани подзатыльник.
— Ты долбоеб? — недовольно бросает Горилла. — Нормально общались же.
— Да я шучу, — Саня закатывает глаза, а потом поворачивается ко мне. — Да нормально все с роликами. Отсняли дохуя материала, теперь сижу, разгребаю. Ты же знаешь, монтаж — это отдельный круг ада.
— Особенно когда ты снимаешь по десять часов, а в видос попадает минут сорок, — хмыкаю я.
— Вот именно! — возмущенно подхватывает Саня. — Вы вообще не цените мой труд. Вы только жрете в кадре и хуйню несете, а я потом сижу ночами и пытаюсь из этого сделать контент.
— Не пизди, — смеется Даня. — Все твои видосы монтирует Ванг.
— Кстати, мой ресторан, — вдруг говорит Саня, делая глоток уже простоявшейся колы. Он выглядит заметно оживившимся, когда разговор наконец перестает крутиться вокруг меня и моей личной жизни. — Хочу через недели две позвать вас на открытие lovin.
— Ого, — присвистывает Даня, закидывая в рот последнюю картошку фри. — Нихуя себе. Уже настолько все серьезно?
— А ты как думал? — Парадеевич тут же расплывается в довольной улыбке. — Я вообще-то в это дохуя сил вложил. Хочу, чтобы все было идеально перед открытием.
— То есть ты наконец-то будешь кормить нас бесплатно? — с надеждой спрашиваю я, впервые за весь вечер искренне улыбаясь.
— А вот хуй тебе, — моментально отвечает Саня, показывая мне средний палец. — Для друзей ценник в два раза выше.
— Нормально ты устроился, конечно, — смеется Даня. — Сначала позвать, а потом еще и бабки содрать.
— Зато честно.
Мы все смеемся, и впервые за долгое время я чувствую себя немного легче. Будто на несколько минут я снова стал тем самым Лехой, который может просто сидеть с друзьями в Маке, шутить и не думать о том, что у него внутри творится полный пиздец.
— Всех хочу видеть на открытии. И Лейлу тоже. Ты же не против, Лех? — осторожно спрашивает Саня, внимательно глядя на меня.
Я поднимаю на него взгляд не сразу.
Вот ведь дебил. Хотя нет. Не дебил. Просто хороший друг. Потому что он действительно спрашивает это не из вежливости. Он спрашивает, потому что переживает. Потому что знает, что одно только имя Лейлы до сих пор действует на меня, как удар под дых.
Я несколько секунд молчу, вертя в руках стакан с давно растаявшим льдом.
— Сань, — тихо начинаю я, тяжело выдыхая. — Почему я должен быть против?
— Ну... вы же...
— Мы расстались, — заканчиваю я за него, невесело усмехаясь. — Я помню.
За столом снова становится тихо.
— Это не значит, что вы должны выбирать между мной и ей, — добавляю я спустя пару секунд. — Вы вообще охуели, если хоть раз об этом
задумались.
Даня облегченно выдыхает.
— Ну слава богу.
— Серьезно, пацаны, — я качаю головой, проводя ладонью по волосам. — Лейла вам не чужой человек. Она была частью нашей компании задолго до всего этого пиздеца и останется ею. Я не собираюсь устраивать детский сад по типу: «или я, или она».
Саня внимательно смотрит на меня, будто пытаясь понять, не вру ли я.
Я не вру.
По крайней мере, стараюсь.
Потому что правда заключается в том, что мысль о том, что я снова увижу Лейлу, одновременно пугает меня и заставляет сердце биться быстрее.
Но еще сильнее меня пугает мысль о том, что однажды я могу больше никогда ее не увидеть.
— Тем более, — усмехаюсь я, пытаясь разрядить атмосферу, — кто-то же должен честно оценить твои бургеры. А Лейла никогда не умела пиздеть из вежливости.
Парни смеются.
— Это да, — фыркает Даня. — Если бургер окажется хуйней, она тебе об этом сообщит раньше, чем дожует первый кусок.
Я невольно улыбаюсь.
— Именно. Че, кстати, ремонт уже закончен в ресторане? — спрашиваю я, пытаясь окончательно увести разговор в безопасное русло.
Если до этого он просто выглядел довольным, то сейчас у него буквально глаза загорелись.
— Почти, — довольно отвечает он, откидываясь на спинку стула. — Остались последние штрихи. Свет доделать, пару декоративных элементов повесить, ну и с кухней еще разобраться окончательно. Но в целом уже очень ахуенно выглядит.
— Ну конечно ахуенно, — фыркает Даня. — Ты мне фотки каждые два дня скидываешь.
— А что мне делать? Я горжусь вообще-то, — совершенно серьезно отвечает Саня. — Я столько нервов в это вложил, вы бы знали.
Я невольно улыбаюсь, наблюдая за тем, как он рассказывает о своем ресторане. Честно говоря, я давно не видел Саню настолько вдохновленным. Обычно он либо шутит, либо стебется над всеми подряд, а сейчас сидит перед нами и рассказывает о цвете стен, освещении и меню так, будто речь идет о самом важном проекте в его жизни.
Хотя, наверное, так оно и было.
— Интерьер какой в итоге сделали? — спрашиваю я.
— Такой... современный, но уютный. Без всей этой пафосной хуйни. Чтобы люди приходили не только пожрать, но и посидеть, отдохнуть.
— О, ну все, — смеется Даня. — Сейчас Кореш напьется и будет страдать под гитару.
— Иди нахуй, — беззлобно отвечаю я, закатывая глаза.
Саня только смеется.
— Не, серьезно. Я хочу, чтобы это место было живым. Чтобы туда хотелось возвращаться. Чтобы у людей с ним были хорошие воспоминания.
Я киваю, прекрасно понимая, о чем он говорит. Хорошие воспоминания — это вообще самое ценное, что остается у человека. Проблема лишь в том, что иногда именно они причиняют больше всего боли.