часть 20
Четверг начался без звонка будильника. Гарам открыла глаза в пять утра, когда за окном ещё стояла глухая, чернильная темнота. Всю ночь ей казалось, что сквозь стёкла старой пятиэтажки в комнату просачивается запах горькой полыни, смешанный с леденящим холодом. Она подошла к окну, осторожно отодвинула плотную занавеску и посмотрела вниз.
У палисадника никого не было. Только пустая мокрая дорожка и жёлтый круг от мигающего фонаря. Но это не принесло облегчения. Ощущение, что за ней наблюдают, въелось под кожу, став частью её самой.
В школу она вышла на час раньше обычного. Ей казалось, что если она обманет их по времени, то сможет урвать хотя бы пару часов той самой, прежней, спокойной жизни. Гарам намеренно пошла длинным путём — дворами, мимо гаражей, срезая дорогу через заброшенный сквер, где точно не
курсировали автобусы.
Она шла быстро, почти бежала, слушая, как хлюпает грязь под подошвами её старых кроссовок. Вокруг не было ни души. Прохладный утренний воздух обжигал лёгкие, и Гарам впервые за последние дни слабо улыбнулась. Получилось. Она сбежала.
Вдруг за её спиной, буквально в трёх метрах, раздался короткий, сухой щелчок металлической крышки.
Клик-клак.
Гарам замерла как вкопанная. Вся кровь в её жилах в одно мгновение превратилась в ледяное крошево. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела, она обернулась.
На ржавой трубе теплотрассы, лениво покачивая одной ногой в чёрном кроссовке, сидел Ан Конхо. На нём были те же джинсы и толстовка, капюшон накинут на голову, а в пальцах весело поблёскивала серебряная зажигалка. Из разбитой губы уже не текла кровь, но синяк на челюсти стал грязно-жёлтым, делая его лицо пугающе хищным.
— Доброе утро, Гарам-а, — хрипло, со своей привычной удушающей харизмой протянул он. — Ты сегодня рано. Любишь утренние прогулки или просто надеялась, что я проспал?
— Как ты... как ты здесь оказался? — её голос сорвался на испуганный писк. — Ты следил за моим домом?
Конхо легко спрыгнул с трубы на сырую землю. В его движениях не было спешки — только абсолютная, кошачья уверенность в своей силе. Он медленно пошёл к ней, и с каждым его шагом Гарам чувствовала, как аромат горькой полыни вытесняет из её лёгких кислород.
— Я знаю этот район как свои пять пальцев, новенькая, — тихо сказал он, останавливаясь в двух шагах от неё. Его тёмные глаза блестели из-под капюшона с какой-то дикой, изголодавшейся нежностью. — Ты можешь бегать дворами, можешь менять парты, можешь кричать, что мы тебе противны. Но ты не спрячешься.
Я же сказал: ты моя. Даже если ты сидишь на первом ряду с этой очкастой заучкой.
— Я не твоя! — Гарам отступила назад, упираясь спиной в мокрый ствол старого клёна. — Уходи, Конхо! Оставь меня в покое!
Конхо резко подался вперёд, впечатывая ладонь в кору дерева прямо над её ухом. Его лицо оказалось так близко, что Гарам видела каждую ресничку и крошечные шрамы на его разбитой губе. От него пахло табаком, дождём и опасностью.
— Не уйдёшь, — выдохнул он ей прямо в губы. — И в покое не оставлю. Мне плевать на Сонхёна, слышишь? Пусть он сдыхает в своих ледниках. Но тебя я ему не отдам. И самой тебе уйти не позволю. Ты увязла со мной, хорошая девочка.
Гарам зажмурилась, готовая разрыдаться от бессилия и того странного, токсичного жара, который поднимался в её груди вопреки всему здравому смыслу. Но удара или нового грубого прикосновения не последовало.
— Отпусти её, Конхо.
Этот низкий, леденящий голос разрезал утреннюю тишину, как удар топора.
Гарам распахнула глаза. У входа в сквер, прямо на фоне серого рассветного неба, стоял Ом Сонхён. Его школьное пальто было расстёгнуто, в руке он держал неизменную спортивную сумку, а лицо казалось маской, высеченной изо льда. На его скуле всё ещё белел пластырь, но взгляд... взгляд был настолько тяжёлым и пустым, что Конхо медленно, с неохотой отстранился от Гарам, разворачиваясь к сопернику всем телом.
— Надо же, — Конхо зло выплюнул травинку, которую жевал до этого. — Наш сине-белый радар снова сработал. Ты что, жучок на неё повесил, Сонхён? Или твои шавки караулят её подъезд посменно?
Сонхён проигнорировал его слова. Он медленно пошёл по грязной дорожке, и от его шагов, казалось, даже изморось на траве замерзала, превращаясь в иней. Он остановился между Конхо и Гарам, снова закрывая девушку своей широкой, надёжной спиной. Морозный аромат свежести мгновенно окружил её, принося с собой привычное, но теперь такое пугающее чувство безопасности.
— Я предупреждал тебя вчера в автобусе, — тихо, но с убийственной чёткостью произнёс Сонхён, глядя прямо в глаза Конхо. — Игра закончилась. Оставь её.
— А ты не ори на меня, святоша! — Конхо резко шагнул вперёд, их плечи снова соприкоснулись со звучным хрустом ткани. — Ты думаешь, если она вчера наговорила гадостей, я испугаюсь и уйду? Хрен тебе. Она боится меня. Но тебя она боится ещё сильнее, потому что знает, какая гниль прячется под твоим идеальным костюмчиком.
Сонхён медленно повернул голову к Гарам. В его глубоких тёмных глазах на мгновение проступила такая невыносимая, вековая тоска, что у Гарам перехватило дыхание.
— Идём, Гарам-а, — тихо сказал он, протягивая ей свою ладонь. Пальцы Сонхёна слегка дрожали от сдерживаемого напряжения. — Автобус уже на остановке. Я доведу тебя до школы. С ним ты не останешься.
Гарам посмотрела на его протянутую руку. Затем на Конхо, который сжимал кулаки, готовый в любую секунду снова броситься в драку. Они оба стояли перед ней — побитые, грязные, с сумасшедшими глазами, и оба требовали её душу. Её бунт в среду не изменил ничего. Они просто приняли новые условия игры.
Она не взяла руку Сонхёна. Она не посмотрела на Конхо.
Сжав зубы так, что заболели челюсти, Гарам резко обошла их обоих и быстрым, почти сумасшедшим шагом пошла прочь из сквера, к школьным воротам. Парни не двинулись с места, но за её спиной снова синхронно раздались две пары шагов. Пять шагов позади. Ни на сантиметр ближе. Ни на сантиметр дальше. Начинался новый день в школе, и раскалённый капкан их тройной одержимости затягивался на её шее всё туже, не оставляя шанса даже на глоток свободы.
С того памятного утра в сквере всё изменилось. Гарам ожидала, что психологическое давление усилится, но парни словно перешагнули через какой-то невидимый барьер. Одержимость уступила место осознанию: если они продолжат в том же духе, то потеряют её навсегда.
В пятницу Гарам пришла в школу, готовая к очередной круговой обороне, но класс 2-Б встретил её непривычным уютом. На первой парте, где она теперь сидела с Союн, было чисто. Более того, на углу стола аккуратно стоял горячий бумажный стаканчик с её любимым латте и упакованный тёплый сэндвич с сыром. На салфетке размашистым, но на удивление аккуратным почерком Конхо было написано:
«Ты бледная в последнее время. Пожалуйста, позавтракай нормально. Я сижу сзади и не подойду, обещаю».
Гарам удивлённо обернулась. Ан Конхо действительно сидел на самом последнем ряду. На нём больше не было вызывающего капюшона — он аккуратно застегнул школьный пиджак, а его растрёпанные волосы были причёсаны. Встретившись с ней взглядом, он не ухмыльнулся порочно, как обычно. Он просто коротко, уважительно кивнул ей и уткнулся в тетрадь, показывая, что держит слово и не нарушит её личное пространство. Это была не слабость с его стороны — это было зрелое мужское решение дать ей дышать.
После третьего урока у Гарам разболелась голова. Сказались бессонные ночи и постоянный стресс. Из носа хлынула кровь, и она, прикрывая лицо платком, поспешила в школьный медпункт.
В коридоре у медицинского крыла было прохладно и тихо. Гарам сидела на кушетке, прижимая к переносице холодный компресс, когда дверь мягко открылась.
Вошёл Ом Сонхён. В руках он держал небольшую аптечную коробку. Его лицо было спокойным, но в глазах больше не было того пугающего ледяного контроля — только искренняя, глубокая мужская забота. Он подошёл, бесшумно опустился на корточки прямо перед кушеткой, оказавшись чуть ниже её, чтобы не давить своим ростом.
— Держи, — тихо сказал он, протягивая ей специальный гипотермический пакет и бутылку чистой воды. — Медсестра отошла, я взял это в кабинете физкультуры. Положи на затылок, так быстрее пройдёт.
Гарам осторожно взяла пакет. Её пальцы коснулись его руки — ладонь Сонхёна была тёплой. Он не пытался удержать её руку, не говорил пафосных речей.
— Извини за автобус и за сквер, Гарам-а, — Сонхён посмотрел на неё снизу вверх, и его взгляд был абсолютно честным. — Мы с Конхо вели себя как идиоты. Мы так увлеклись своей старой войной, что забыли о том, каково тебе. Я больше не буду заставлять тебя выбирать. Просто... если тебе когда-нибудь понадобится помощь, или если тебе станет плохо, ты можешь рассчитывать на меня. Без всяких условий.
Он поднялся, мягко поправил воротник её куртки, которая сползла с плеча, и вышел из медпункта, оставив её в тишине.
В субботу школа устроила обязательный субботник на заднем дворе. Ученикам выдали тяжёлые грабли, мётла и огромные мешки для сбора мокрой осенней листвы. Гарам достался самый дальний и запущенный участок у старой теплицы, где земля была скользкой от грязи.
Она тащила огромный, набитый доверху мешок, который то и дело выскальзывал из её слабых пальцев. Намокшие листья весили слишком много, лямка рюкзака резала плечо, а кроссовки разъезжались по слякоти.
Вдруг тяжесть резко исчезла.
Гарам обернулась. Конхо, перехватив мешок одной рукой за горловину, легко закинул его себе на широкое плечо. На его лбу выступили капли пота, а рубашка была испачкана землёй, но он даже не поморщился.
— Иди к навесу, Гарам, там староста выдаёт чай, — спокойно, без тени бахвальства сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Я донесу оставшиеся мешки. Твоя норма на сегодня выполнена.
— Конхо, я сама могу... — попыталась возразить она.
— Я знаю, что можешь, — перебил он её, и на его лице впервые появилась тёплая, искренняя улыбка, которая сделала его удивительно домашним и по-настоящему красивым. — Ты сильная. Но позволь мне побыть мужчиной и сделать эту грязную работу за тебя. Просто отдохни.
В этот же момент со стороны хозяйственного блока подошёл Сонхён. В руках он нёс плотные рабочие перчатки и сухую тёплую куртку — её собственную, которую она неосмотрительно оставила на скамейке под мелким дождём.
— Надень, — Сонхён протянул ей куртку, которая уже успела согреться у него в руках. — И перчатки возьми, а то руки сотрёшь о грабли. Конхо, давай сюда вторую половину мешков, вдвоём быстрее закончим.
Конхо посмотрел на Сонхёна. Между ними всё ещё чувствовалось напряжение прошлого, но сейчас, в этот момент, они оба приняли негласный кодекс. Они больше не дрались. Они молча, плечом к плечу, начали убирать этот заваленный листьями участок, освобождая Гарам от любой тяжёлой работы.
Гарам стояла под навесом, держа в руках стаканчик с тёплым чаем, и смотрела на них.
Они больше не кричали о своей любви и не делили её как вещь. Они просто заботились о ней. Один молча брал на себя её тяжести, второй — согревал и оберегал от холода.
И этот язык настоящих мужских поступков заговорил в её сердце гораздо громче, чем любые угрозы и драки, которые остались позади.