Моя Евангелина | Billie Eilish

Позже той ночью.

В комнате было темно, за исключением тонкой полоски света, пробивающейся из коридора. Шарлотта уснула, как только мы вернулись, растянувшись на боку с вытянутой рукой, а её волосы спутанно лежали на подушке.

Я лежала на спине, простыни запутались вокруг ног, и ни одна поза не казалась правильной.

Возбуждение всё ещё не покидало меня, гудя под кожей.

Я перевернулась на бок, наблюдая за медленным подъёмом и опусканием плеч Шарлотты.

Мне хотелось спать.

Может, если я буду лежать неподвижно достаточно долго, то обману своё тело и заставлю его отключиться. Может, усталость от поездки наконец-то даст о себе знать.

Но этого не произошло.

Осторожно я выскользнула из постели, матрас заскрипел под моим весом. Шарлотта не шевельнулась, она просто что-то пробормотала в подушку и погрузилась ещё глубже в свои сны.

Я постояла там мгновение, затаив дыхание, а потом натянула первое, что попалось под руку: розовые пижамные штаны в клетку и простой белый свитер. Без обуви, только в тапочках. Всё-таки я не собиралась далеко уходить.

Я схватила телефон и ключи, осторожно приоткрыла дверь и вышла в полутемный коридор. Я закрыла дверь так тихо, как только могла, и защелка защелкнулась на месте.

На территории кампуса царила тишина. Я глубоко засунула руки в рукава свитера, сгорбившись от прохладного воздуха, и просто пошла.

У меня не было плана. Мне просто нужно было выйти. Нужно было пространство.

Мимо темных общежитий, мимо внутреннего двора, где скамейки пустовали под светом фонарей. Ночью каждое здание выглядело по-другому — выше, тише.

Мои мысли не успокоились во время прогулки. Они лишь сменили направление.

Голос мамы. Мягкие извинения папы, которые никогда ничего не значили. Дом. Пустой стул за ужином, невыполненные обещания, взгляд в его глазах, когда я сказала ему, что ухожу.

Это давило на меня, пока грудь не стала сдавливаться.

Но я всё равно продолжала идти, мимо корпуса естественных наук, мимо библиотеки с её тёмными окнами, пока не повернула за угол.

И тогда я его увидела.

Здание музыкального факультета. Одно окно было освещено, проливая бледно-жёлтый свет в ночь.

Я замедлила шаг, мои ноги запнулись на асфальте. В такое время всё должно было быть погружено в темноту.

Я замерла на краю дорожки, натянув рукава на руки. Я никогда раньше даже не была внутри. Мне всегда казалось, что это чужой мир — более шумный, более свободный, совсем не похожий на ту тихую маленькую коробку, в которой я держала себя.

И всё же любопытство не давало мне покоя.

Я пересекла лужайку, влажная трава щекотала мои лодыжки, и потянула за входную дверь. Она поддалась под моей рукой.

Не заперта.

Мои тапочки тихо скрипели по полу, и я замерла, затаив дыхание.

И тогда я услышала это.

Голос. Низкий, мягкий, почти слишком тихий, чтобы его разобрать — пробивающийся сквозь звуки фортепиано. Ноты то поднимались, то опускались, застревая в пустом здании.

Я прошла по коридору. Дверь в конце была приоткрыта настолько, что свет просачивался в коридор.

Я наклонилась поближе.

Сквозь щель я увидела её.

Билли сидела за роялем, слегка сгорбившись, с чёрной кепкой, низко надвинутой на волосы. На ней были широкие джинсы и простая белая футболка с рукавами, закатанными чуть выше локтей. Её пальцы медленно скользили по клавишам. А потом к ним присоединился её голос — чистый, пронзительный.

Я застыла в дверном проёме, чувствуя сдавленность в груди.

Я никогда раньше не слышала, как она поёт.

Это была не та Билли, которую видели все остальные: с острыми углами, дразнящими ухмылками, беспечными замечаниями. Это было другое. Мягче. Беззащитнее.

Её пальцы медленно нажимали на клавиши, плечи были сгорблены, а поля кепки затеняли её глаза.

Её голос был тихим, почти хрупким. Она наклонила голову ближе к роялю, и тёмные волосы свободно упали ей на щеку.

Её колено подпрыгивало в такт аккордам, кольца блестели, когда её руки скользили по клавишам. Татуировка на руке сгибалась при каждом движении запястья.

Последние ноты затихли, струны фортепиано слабо загудели, а затем замерли. Билли оставила руки на клавишах, плечи приподнялись при тихом вздохе.

Я стояла как вкопанная, грудь сдавило, пульс громко стучал в ушах. Я не ожидала, что её голос будет звучать так прекрасно.

Она подняла голову — и увидела меня.

— Ев? — Её голос дрогнул, когда она произнесла моё имя.

Блять.

Я распахнула дверь пошире, чувствуя, как виноватость обжигает мне щеки. — Прости, я не хотела подслушивать.

Она повернулась на скамейке, нахмурив брови. — Что ты здесь делаешь? — Её взгляд метнулся к часам на стене. — Уже два часа ночи.

— Я не могла заснуть, — быстро ответила я.

Ее губы изогнулись в улыбке. «И тогда ты забрел в здание музыкального факультета?»

«Я увидела, что свет горит. Мне стало любопытно».

Долгое мгновение она просто смотрела на меня, ее глаза встречались с моими в свете лампы.

Я шагнул глубже в комнату. Билли осталась на месте, руки лежали у нее на коленях, кепка была низко надвинута на лоб, а глаза прикованы ко мне.

«Ты всю неделю меня игнорировала», — тихо сказала она.

Я сглотнула, скрестив руки на груди. «Я бы не сказала, что игнорировала».

Она наклонила голову, приподняв одну бровь. «Как же ты это назовёшь?»

Я не знала, что ответить. Просто покачала головой и выдохнула — это было не совсем смех.

Билли постукивала пальцами по клавишам фортепиано, и мягкие ноты вырывались неровными всплесками. Она не смотрела на меня, а продолжала следить за клавишами.

Я пересекла комнату и опустилась на скамейку рядом с ней. Дерево заскрипело под переносом веса, наши колени едва не коснулись друг друга.

Я легко провела пальцами по гладким клавишам цвета слоновой кости, не нажимая на них, а просто обводя их.

— Ты играешь? — спросила Билли, глядя на меня из-под поля кепки.

Я покачала головой. — Нет. Никогда не пробовала.

На её губах промелькнула едва заметная улыбка, более мягкая, чем обычно, лишенная резкости. — Я тебя научу.

Она протянула руку, её ладонь коснулась моей, направляя мои пальцы к средним клавишам. Ее кольца были прохладными, кожа — теплой, и от этого прикосновения по мне пробежала дрожь.

— Начни с этого, — сказала она, мягко нажав на мой указательный палец, позволяя ноте зазвучать. — По одной за раз. Не задумывайся слишком сильно.

Я тихонько рассмеялась, чувствуя, как нервы гудят в груди. — Это все, что я и делаю. Слишком много думаю.

Билли бросила на меня косой взгляд, и на её губах мелькнула быстрая, мимолетная улыбка. «Я знаю».

Она снова переместила мою руку, нажав на другую клавишу, потом ещё на одну, и каждый раз её пальцы слегка касались моих. Звук получился неуклюжим, неровным — совсем не похожим на плавные аккорды, которые она играла в одиночку несколько минут назад. Но ей, похоже, было всё равно.

«Хорошо», — тихо сказала она. «Ещё раз».

Я попробовала, на этот раз без её помощи, но запнулась. Я застонала, опустив голову. «Звучало ужасно».

Билли тихонько рассмеялась — по-настоящему, быстро и непринуждённо. «И должно звучать ужасно. Ты же только учишься».

Она снова протянула руку, на этот раз положив её на мою, направляя мои пальцы вниз. Аккорд прозвучал полнее, ровнее. Тепло её ладони тяжело лежало на тыльной стороне моей руки, а большой палец слегка скользил по ней, поправляя мой захват.

Комната вдруг показалась мне меньше, воздух — гуще.

Я повернула голову, а она уже смотрела на меня.

Её глаза встретились с моими — голубые и горящие в тусклом свете. Не дразнящие. Не острые. Просто там. Настоящие.

Мне следовало отвести взгляд.

Но я не отвела.

Она тоже.

Сердце колотилось слишком сильно, дыхание застряло в горле, но я не могла пошевелиться.

Ее глаза не отрывались от моих, когда она подняла руку. Она откинула прядь волос с моего лица, нежно заправив её за ухо. Её суставы коснулись моей щеки, согревая кожу, и у меня сжалось сердце.

Она задержала руку там, большой палец завис чуть ниже моей челюсти.

— Я не могу выбросить тебя из головы, — прошептала она.

Эти слова заставили меня замерзнуть на месте. Я не привыкла слышать от Билли такой голос — будто она не владеет собой, будто она ещё не знает, какое воздействие оказывает на меня.

У меня сдавило горло. Я хотела что-нибудь ответить, что угодно, но слова не шли. Вместо этого я просто выдохнула, и моя рука соскользнула с клавиш и легла на колени.

Долгое мгновение мы просто сидели так, между нами висела густая тишина, наши колени слегка касались друг друга.

А потом она слегка пошевелилась — не сильно, ровно настолько, чтобы прислонить бок головы к ладони, а локоть — к фортепиано. Теперь она была ближе, настолько близко, что я мог разглядеть едва заметные круги под её глазами и то, как её ресницы отражали свет.

— Ев, — прошептала она, на этот раз ещё тише.

Я полностью повернулась к ней.

Её лицо было так близко, что козырек кепки наклонился как раз настолько, чтобы отбросить тень на её глаза, но не настолько, чтобы скрыть, как они по-прежнему прикованы к моим.

Моя грудь поднималась — неглубоко, нервно, — и каждая частица моего существа колебалась между желанием отстраниться и наклониться к ней. Но Билли не шевелилась. Она просто ждала.

И я сделала это.

Медленно я наклонилась вперёд, пока расстояние между нами не исчезло. Мои губы коснулись её губ — сначала лёгко, как перышко, пробуя, впитывая вкус.

Она не отстранилась.

Напротив, она слегка наклонила голову, прижавшись ко мне. Её губы были тёплыми, и она едва заметно затаила дыхание, когда мы нашли общий ритм.

Моя рука поднялась, пальцы обхватили её шею, её кожа была горячей под моим прикосновением.

Поцелуй стал глубже — не торопливым, не отчаянным, а просто уверенным.

Мой пульс громко стучал, и я была уверена, что она его чувствует.

Её пальцы проследили по линии моей челюсти, её кольца прохладно коснулись моей кожи, а затем скользнули ниже, коснувшись моей ключицы сквозь тонкий хлопок свитера.

Я наклонилась ближе, мои колени коснулись её, и рояль тихо заскрипел под нашим общим весом. Всё моё тело словно тянулось вперёд, удерживаемое лишь прижатием её губ, тем, как она вздыхала, прижавшись ко мне...

Дверь распахнулась.

— Билли, — прозвучал мужской голос, уставший, но строгий. — Я думал, мы уже говорили о том, что тебе не следует пробираться сюда ночью.

Мы резко отскочили друг от друга, одновременно обернувшись. В дверном проеме стоял высокий парень в куртке охранника, скрестив руки на груди, с выражением лица, где-то между раздражением и смирением.

Билли провела рукой по лицу, стоная. «Серьезно?»

«Серьезно», — сказал он. «Сейчас два часа ночи. Тебе не положено здесь находиться после закрытия, и ты это знаешь».

Билли откинулась назад, напрягая плечи, а кепку натянула на глаза.

Охранник вздохнул. «Собирайтесь. Даю вам пять минут, потом свет выключу».

Он закрыл за собой дверь, и звук эхом разнесся по комнате. Тишина снова наполнила помещение, но она уже не была такой, как раньше.

Я сжала губы — они всё ещё покалывали, всё ещё были тёплыми, а пульс отказывался успокоиться. Рука Билли лёгко стучала по клавишам фортепиано, звук был неровным, беспокойным. Она не смотрела на меня — по крайней мере, сначала.

Когда она наконец посмотрела, её глаза снова встретились с моими.

Никто из нас не заговорил. В этом не было нужды. Пространство между нами и так было заполнено.