Письма из ада

Уильям стоял посреди зала таверны, и свеча в его руке дрожала, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени. Отец сидел на полу, привалившись спиной к стене, и его широкие плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Томас Коул, человек, который держал в кулаке весь этот район, который никогда ни перед кем не гнул спину и мог одним взглядом заставить пьяного буяна заткнуться, сейчас был похож на раздавленную тряпичную куклу. Уильям смотрел на него сверху вниз, и его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. Он не чувствовал жалости - жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он чувствовал только холодный, чистый гнев, который кипел где-то глубоко внутри, в том месте, где у обычных людей жило сердце. У него вместо сердца был механизм, который тикал и считал, и сейчас этот механизм работал на полную мощность.

«Отец, - сказал Уильям, и голос его был тихим, но в нём звучал металл, которого Томас Коул никогда раньше не слышал. - Что с вами случилось?» Он не спрашивал - он требовал ответа. Томас вздрогнул, словно этот тихий голос ударил его сильнее хлыста. Он резко закрыл глаза, и его широкие, обычно неподвижные плечи мелко, судорожно задрожали. Этот грозный человек, который никогда не позволял себе слабости, вдруг стал похож на напуганного ребенка, пытающегося зажмуриться перед лицом кошмара. «Не надо, Уильям... - глухо, едва разжимая губы, выдохнул он. Челюсть отца ходила ходуном, и он тщетно пытался сдержать крупную дрожь. - Прошу тебя, не сейчас». Уильям не отступил. Он сделал шаг вперёд, и свет свечи упал на лицо отца, выхватывая из темноты красные пятна на рубашке. «Чья она?» - так же тихо, но с железным нажимом повторил Уильям. Его проницательный взгляд сканировал фигуру мужчины, подмечая каждую деталь: одежда цела, следов борьбы на отце нет, пуговицы на месте, воротник не растянут. Кровь была чужой. «Мне нужен ответ. Где ты был?» Отец открыл глаза. В них не было привычной ярости - только дикий, первобытный ужас и глубокое, чёрное отчаяние. Он посмотрел на свои окровавленные ладони, и его затрясло сильнее. Он попытался сжать кулаки, чтобы остановить эту позорную дрожь, но пальцы его не слушались. «Лола... - с трудом, глотая воздух, вытолкнул он из пересохшего горла. - Это кровь твоей тёти Лолы, Уильям».

Мир вокруг словно потерял звук. Холодный, просчитывающий всё наперёд ум Уильяма на секунду дал сбой, споткнувшись о знакомое имя. Тётя Лола. Жена Генри, брата его отца. Женщина, которая была частью их жизни, которая иногда заходила в таверну, чтобы взять муку или сахар, которая всегда улыбалась Уильяму и называла его «мальчиком». Пальцы Уильяма, лежавшие на краю стойки, намертво впились в дерево, оставляя глубокие вмятины. Он не дышал несколько секунд. Отец тем временем заговорил быстрее, ломаными, рваными фразами, словно его сейчас стошнит от собственных воспоминаний. Он снова зажмурился, и лицо его исказилось от судороги. «Генри позвал меня на задний двор своей пивоварни час назад. Он нашёл её там. Этот... этот чертов ублюдок, этот Монстр... Он не просто убил её, как Лили неделю назад. Он разрезал Лолу на куски. Как скотину на бойне! И запихал в пивную бочку. Генри выл на коленях, он сошёл с ума, он не мог к ней прикоснуться. А я... я помогал ему доставать её оттуда по частям. Я собирал её, Уильям! По кусочкам! Чтобы Генри не видел этого...» Отец обессиленно привалился спиной к стене и медленно, тяжело сполз по ней прямо на дощатый пол, пряча лицо в испачканных кровью руках. Грозный великан был окончательно сломлен.

Уильям продолжал стоять неподвижно, глядя на отца сверху вниз. Шок отступил, уступая место ледяной, расчётливой ярости. Его мозг уже лихорадочно перестраивал цепочку выводов. Монстр не просто убивает проституток в переулках. Он пришёл за теми, кто им дорог. Почерк изменился: от простых ударов ножом он перешёл к изощрённому, демонстративному садизму с бочкой. Ставки выросли, и теперь это была их личная война. Уильям сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он почувствовал такую жгучую ярость на себя, как он мог подозревать собственного отца. Как он мог думать, что этот человек, который всю жизнь растил его, который работал до кровавых мозолей, чтобы дать ему крышу над головой, мог быть тем самым монстром. Он отбросил эту мысль, как отбрасывают гнилой фрукт, и сосредоточился на фактах. Факты были его оружием. Факты не лгали.

Он знал, как выглядит одежда убийцы, режущего жертву, и как выглядит человек, который собирает тела. Если бы отец сам кромсал тётю Лолу, на его лице, шее и груди были бы мелкие капли - артериальные брызги, летящие из-под ножа. Кровь в таких случаях разлетается веером, оставляя характерные точки на коже и одежде. Но кровь на отце лежала иначе. Она густо впиталась только в предплечья, рукава и колени штанов. Это были глубокие, размазанные следы. Ум Уильяма делал чёткий вывод: отец не наносил удары, он держал, поднимал и переносил тяжёлые, уже остывающие части тела. Он был санитаром, а не палачом.

Уильям перевёл взгляд на руки отца, на его лицо. Тётя Лола не сдалась бы без боя. Она была крепкой женщиной, привыкшей к работе на пивоварне, и она бы отчаянно цеплялась за жизнь. На теле отца не было следов борьбы. На его лице не было царапин от ногтей, шея была чистой, костяшки пальцев не сбиты. Все пуговицы на куртке были на месте, воротник не растянут и не порван. Отец не участвовал в яростной драке. Если бы он убивал, Лола оставила бы на нём следы, пусть крошечные, но они были бы. Их не было.

Ум Уильяма работал как хронометр. Он сопоставлял время и расстояние. Отца не было ровно полтора часа - от того момента, как он вышел из таверны, до того, как он вернулся через чёрный ход, шатаясь и держась за стену. Чтобы выследить тётю Лолу, напасть на неё, бесшумно убить, затем филигранно разрезать тело на куски, аккуратно утрамбовать их в тесную бочку, прибраться и вернуться - нужен был не один час кропотливой, безумной работы. Это было невозможно. А вот на то, чтобы прибежать на панический зов Томаса, провести сорок минут в абсолютном ужасе, доставая остатки женщины из бочки, и в шоковом состоянии прибежать обратно - полутора часов хватало идеально. Уильям сопоставил все факты и выдохнул. Его отец был невиновен. Он был просто свидетелем, которого ужас превратил в развалину.

Уильям медленно повернулся и начал подниматься по узким ступеням на второй этаж. Шаги его, как всегда, были почти бесшумными. В руке он держал догорающую свечу, и её неровный жёлтый свет выхватывал из темноты старые обои коридора, покрытые пятнами сырости. Его холодный мозг продолжал лихорадочно перебирать факты, выстраивая новую стратегию. Потрошитель изменил почерк. Тётя Лола мертва. Семья в опасности. Он дошёл до конца коридора, намереваясь запереться в своей комнате и записать новые выводы, но остановился возле двери родителей. Из-за плотной дубовой панели донеслись звуки, которых Уильям не слышал никогда в жизни. Это были приглушённые, судорожные всхлипы. Негромкие, словно тот, кто плакал, изо всех сил зажимал рот рукой или подушкой, чтобы не выдать себя. Но в ночной тишине этот звук казался оглушительным.

Уильям замер, едва дыша. Он ожидал услышать тяжёлое рыдание отца. Но плакал не отец. Это был надрывный, сухой, ломающийся голос мачехи. Женщины, которая никогда не улыбалась, никогда не обнимала его в детстве и всегда казалась высеченной из уайтчепелского гранита. Сейчас там, в темноте спальни, она баюкала своего огромного, пахнущего кровью мужа, и её броня окончательно треснула. Она шептала что-то неразборчивое, прерываясь на этот тихий, страшный плач. Уильям посмотрел на пламя свечи в своей руке. Огонёк дрожал, отражаясь в его каштановых глазах. Впервые за долгое время он почувствовал, как внутри него, за каменной стеной его интеллекта, шевельнулось что-то тяжёлое. Монстр не просто убивал людей на улицах. Он пробрался в их таверну и украл у этой холодной, сильной женщины её покой. У его отца - его гордость. И он, Уильям Коул, позволил этому случиться, потому что был слишком занят своим джином и своими записями.

Он стоял перед дверью родительской спальни, и всхлипы мачехи за стеной продолжались - сухие, редкие, надрывные. Отец глухо глушил свой стон в подушку, и Уильям слышал, как скрипят пружины кровати под его весом. Люди ломались. Это была естественная человеческая реакция на ужас. Уильям прислушался к себе. Внутри него, там, где у обычных людей горело пламя скорби или катились слёзы, царила абсолютная, ледяная тишина. Он не заплакал когда смотрел на изуродованное тело Лили в анатомическом театре. Не заплакал и сейчас. Слёзы были бесполезной тратой влаги и времени. Они не могли вернуть Лили и не могли склеить тётю Лолу обратно. Его ум, очищенный от эмоций, лихорадочно обрабатывал новые данные.

Монстр эволюционировал. Первые убийства в переулках - включая Лили - были хаотичными, быстрыми, продиктованными яростью и похотью. Но сегодня всё изменилось. Затащить женщину на задний двор охраняемой пивоварни, аккуратно расчленить её и методично забить по частям в пивную бочку - на это требовалось время. На это требовался ледяной покой. Потрошитель больше не был просто бешеным псом из трущоб. Он становился режиссёром. Он усложнял свои методы с каждым разом, словно бросал Уильяму персональный вызов. И в этой новой схеме была одна деталь. Крошечная зацепка, которую отец мимоходом выплюнул вместе со своей паникой, но которую гениальный мозг Уильяма мгновенно выхватил и заставил вспыхнуть в темноте. «Пивная бочка». Не просто бочка, а пивная. Уильям знал, что такие бочки стоят на каждой пивоварне в Уайтчепеле, но для того, чтобы запихать туда тело, нужно знать, как они устроены. Нужно уметь открыть их, не сломав замок. Нужно знать, где они хранятся. Потрошитель знал пивоварню Томаса. Он знал, куда зайти. Он знал распорядок.

Уильям резко развернулся и беззвучно пошёл обратно по коридору. Он спустился на первый этаж, стараясь не смотреть на свежие тёмные разводы на полу, которые Маргарет уже успела замыть, пока он стоял над отцом. Он прошёл в кабинет отца - маленькую комнатушку с массивным дубовым столом и шкафом, в котором Томас Коул держал свои «игрушки», как он называл оружие. Уильям подошёл к шкафу, нащупал защёлку и открыл его. Внутри стояло двуствольное ружьё - старое, но надёжное, заряженное двумя патронами с крупной картечью. Уильям взял его, проверил затвор, взвёл курки. Затем он сунул оружие под длинный подол своего тёмного пальто, так, чтобы никто не заметил. Он не собирался идти в дом дяди Генри - там уже наверняка топтались полицейские из Скотленд-Ярда. И он не собирался просто бродить по Уайтчепелу в поисках случайного прохожего. Его математический расчёт требовал проверить одно конкретное место. Место, о котором никто, кроме Потрошителя и самого Уильяма, сейчас не мог даже подумать. Место, где могла быть новая зацепка.

Он аккуратно отодвинул засов чёрного хода таверны. Холодный ночной воздух, пахнущий смогом и Темзой, ударил ему в лицо. Туман снова стелился по мостовой, и газовые фонари горели тускло, едва освещая дорогу. Уильям шагнул в этот туман, оставив позади плачущий дом, заплаканную мачеху, разбитого отца и все свои старые сомнения. Игра началась. Потрошитель сделал свой ход - и теперь настала очередь Уильяма. Он сжал ружьё под пальто, и его пальцы ощутили холод металла. Где-то в Уайтчепеле, в этом тумане, в этом аду из грязи и страха, ждал ответ. И Уильям собирался его найти.