Глава девять
Я не помню, сколько прошло времени.
С того самого момента, как врач вколол мне что-то — чтобы «успокоиться», чтобы «не мешать».
С того момента, как двери операционной захлопнулись, увозя Мари в пустоту, которую я не могу контролировать.
Я сижу под этими дверьми всё это время. Не вставая. Не двигаясь.
Как будто если уйду — она исчезнет.
Как будто моё присутствие здесь что-то меняет.
Но врачи не выходят.
Никто.
Тишина.
Я ловлю каждое движение за стеклом, каждый шаг, каждый звук — но всё будто в другой вселенной.
Меня не пускают к ней.
Я им говорю: я должен быть там, рядом, она боится, она не любит больницы.
Она всегда дрожала, когда видела иглы.
Она всегда сжимала мою руку.
А теперь её там режут. Оперируют. Что-то делают.
А я — здесь.
Ничего. Не. Могу.
Я схожу с ума.
Пальцы в кровь — я даже не заметил, как начал грызть ногти. Руки дрожат. Сердце будто застыло и всё ещё пытается биться, несмотря ни на что.
Я не могу потерять её.
Не Мари. Не мою девочку.
Я не вынесу.
Пожалуйста... пусть это будет просто сон.
Пусть кто-то разбудит меня. Пусть всё окажется ошибкой.
Я отдам всё. Всё. Лишь бы она открыла глаза.
Я помню, как впервые взял её на руки.
Мне было лет двенадцать.
Руки дрожали — я боялся, что уроню, что сделаю больно.
А она... такая крошечная, теплая, с морщинистым лбом и красным носиком, зажмуренная, но настоящая.
Мари.
Она лежала у меня на руках и обхватила мой палец своей мизерной ладошкой.
Словно знала, кто я.
Словно уже тогда решила — "мой".
Я смотрел на неё и не понимал, как можно чувствовать так много сразу.
Любовь. Страх. Восторг.
Я тогда пообещал — себе, ей, небу, Богу — что буду рядом.
Что защищу.
Что не дам ей упасть.
Я не думал, что однажды придётся сражаться не с монстрами из детских кошмаров, а с реальностью.
С машиной. С кровью. С тишиной за дверью.
Я должен был быть рядом.
Я обещал.
Когда Мари научилась ходить, она всё время убегала от меня.
Маленькая, с пухлыми щёчками, в пёстром платьице, она носилась по двору, смеясь так звонко, что даже птицы замолкали.
Я гонялся за ней, притворялся монстром, а она визжала от восторга, падая в траву и хохоча.
Но однажды она споткнулась.
Упала прямо на асфальт — коленки в кровь, ладошки ссадины. И новое платье — белое, с голубыми бантиками — всё в грязи и пыли.
Я подбежал, уже готовый к детскому крику от боли, но Мари вдруг расплакалась не из-за ран.
— Платье… оно грязное… — всхлипывала она, глядя на пятна.
Вот такая она была.
Маленькая модница с большим сердцем.
Я обнял её, поднял на руки.
Она прижалась ко мне, всё ещё всхлипывая, вытирая слёзы о мой свитер.
— Не страшно, — шептал я. — Мы его постираем. Всё будет хорошо. Обещаю.
И она кивнула.
Поверила.
Как же теперь убедить себя, что всё будет хорошо?..
Ревность.
Я тогда не сразу понял, что это было. Но чувство — острое, как лезвие, хищное, почти звериное — сжало меня изнутри, когда я увидел её с ним.
Они стояли у школы.
Он что-то говорил, шутил, улыбался — самодовольно, по-дурацки. А она… она смеялась.
Мари. Моя Мари. Смехом, который раньше был только со мной.
Я знал его — парня с их класса. Обычный. Пустой. Говорливый. Тот, кто смотрит на девочек как на игру.
Он не знал её.
Не знал, как она вздрагивает от громких звуков.
Как боится темноты.
Как ест мороженое ложечкой, выискивая кусочки шоколада.
Он не знал, как легко её ранить. Как глубоко она чувствует.
Он не имел права даже стоять рядом.
У меня всё кипело. Я стоял за углом и смотрел, вцепившись пальцами в край куртки, пока суставы не побелели.
Она не должна была быть с ним.
Она должна быть со мной.
Я — тот, кто всегда был рядом. Кто знал каждую её слезу, каждый испуг, каждую улыбку.
Я — тот, кто обещал защищать.
Он разобьёт ей сердце.
Он уйдёт, как все. Скажет: «Извини, просто не получилось», и она останется — раненая, подавленная.
А я не могу этого допустить.
Я не позволю ей страдать. Я не позволю, чтобы кто-то другой держал её за руку.
Это должна быть моя рука.
Мари принадлежит мне.
Я не имею права говорить это вслух, но чувствую каждой клеткой: она — моя.
Я молчал.
Смотрел, как она растёт, взрослеет, становится всё красивее, всё дальше от меня.
Но я был рядом. Всегда. Как тень, как воздух. Как сердце, которое не отрывается, даже если его игнорируют.
Она рассказывала мне про мальчиков — с горящими глазами, с детским восторгом.
А я слушал.
Кивал. Улыбался.
И медленно умирал внутри.
Каждый раз, когда она говорила чьё-то имя — не моё — я чувствовал, как что-то ломается.
Я хотел сказать: "Остановись. Посмотри. Разве ты не видишь? Это я. Я для тебя дышу."
Но не говорил.
Я боялся испугать. Боялся потерять навсегда.
И держал себя в клетке.
Тихо. Осторожно. Но с каждым днём — всё больнее.
Я хотел забрать её.
Полностью. Целиком.
Чтобы она была только со мной. Только в моих руках, только в моих объятиях.
Не делила улыбки. Не искала чью-то любовь.
Потому что её любовь должна принадлежать мне. Только мне.
Я мечтал о том, как однажды скажу ей всё. Возьму за руку, притяну к себе и прошепчу:
"Ты моя. Всегда была. Всегда будешь."
И больше никому. Ни взгляда. Ни прикосновения.
Я бы закрыл её в мире, где ей ничего не угрожает.
Где она бы просыпалась рядом со мной, где её голос звучал только для меня.
Где она бы забыла всех и всё, кроме моего имени.
Это неправильно?
Может быть.
Но если это любовь — я не хочу быть правым.
Дверь в операционную открылась.
Я резко поднялся, сердце сорвалось с места. Мысли оборвались, как плёнка в старом проекторе. Только одно теперь имело значение — то, что за этой дверью. Она.
Врач вышел медленно.
Усталый. В халате, на котором уже проступали тени чужой боли. Он снял маску и замолчал, глядя на меня.
Я испугался. Он слишком долго молчал. А я не дышал.
Но потом — тихо, почти шёпотом — он сказал:
— Состояние стабильное. Мы сделали всё, что могли. Сейчас она жива. А что будет дальше — станет ясно, когда она очнётся.
Я кивнул. Но не понял сразу. Мозг будто отказался воспринимать.
Жива.
Это слово резануло по нервам. Как свет после долгой темноты. Как глоток воздуха на дне.
— Ей нужны препараты, — продолжил врач. — Вот список. Купите как можно скорее.
Он протянул листок, но вдруг замер, пристально посмотрев мне в глаза.
— Вы кто ей? Родственник?
Я открыл рот, но на секунду замялся.
Это был тот момент. Та самая секунда, когда можно было сказать то о чем мечтал.
Сейчас не было её мамы. Не было отца.
Никто не мог мне запретить.
И я сказал:
— Я её муж.
В нашей стране браки можно заключать с шестнадцати лет. Всё официально.
Врач кивнул. Без удивления, без вопросов. Просто принял. Как факт.
— Тогда идите. Она нуждается в вас. И принесите лекарства как можно быстрее.
ПРИВЕТ, я надеюсь вам понравилась глава. Я пыталась показать эту ДЕТСКУЮ любовь и ПРИВЯЗАННОСТЬ, как думаете что будет дальше с Мари? ВСЕГДА мечтала сделать книгу с двойной концовкой, с хорошей и плохой, НО наверное эта идея отпадает или же нет?Поставьте ЗВЕЗДОЧКУ🌟 и напишите комментарий, я очень благодарна вам за поддержку. А ещё у меня есть тгк: Кира Минаевская. Мемы к книге, музыка, и hot man Дамирчик🫦