8: Ценность
Аэропорт
Терминал гудел, как улей. Толпы пассажиров текли во все стороны, объявления о посадках накладывались друг на друга, где-то плакал ребёнок. Макс бежал, не разбирая дороги, проталкиваясь сквозь людей. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось, но он не останавливался.
Гейт А-12. Рейс до Барселоны. Посадка заканчивается.
Он увидел её в тот момент, когда она протягивала посадочный талон сотруднице у входа в телетрап. Тёмные волосы рассыпались по плечам, вчерашнее платье под пиджаком — его пиджаком, который он накинул на неё на пляже, — выглядело измятым и чужим. Она уже собиралась сделать последний шаг — шаг, который унёс бы её навсегда.
— ВИКТОРИЯ!
Он закричал так громко, что десятки голов повернулись в его сторону. Сотрудница на гейте вздрогнула. Виктория замерла. Она обернулась — медленно, словно не веря своим ушам. Её лицо было бледным, заплаканным, под глазами залегли тени. Их взгляды встретились, и в этот момент весь аэропорт перестал существовать. Не было ни гула толпы, ни объявлений, ни яркого света ламп — только он и она.
— Макс... — её губы дрогнули, но звук получился едва слышным.
Он преодолел последние метры в три широких шага и схватил её. Не нежно, не осторожно — а с той грубой, отчаянной силой, с какой хватаются за единственное, что имеет значение. Его пальцы впились в её плечи, сжали до боли. Он встряхнул её, глядя прямо в покрасневшие глаза.
— Ты! — голос его сорвался на рык, но в нём дрожала боль. — Ты что творишь, Вики? Как ты могла?!
Из её груди вырвался сдавленный всхлип. Она попыталась что-то сказать, но слёзы душили её, не давая вымолвить ни слова. Губы шевелились беззвучно, плечи тряслись. Макс притянул её к себе — рывком, яростно, всем телом. Его руки обхватили её так крепко, что она не могла вздохнуть, но ей было всё равно. Он прижал её к груди, зарылся лицом в её волосы и зажмурился, чувствуя, как её слёзы пропитывают его футболку.
— Дурочка, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Какая же ты дурочка. Зачем? Зачем ты сбежала? Почему не разбудила меня? Почему ничего не сказала?!
Виктория попыталась ответить. Из груди вырвались обрывки слов — сквозь всхлипы, сквозь рыдания, сквозь судорожные попытки вдохнуть.
— Я... я не могла... ты не понимаешь... это... прошлое... он... — она захлёбывалась слезами, каждое слово давалось с боем, и в итоге ничего нельзя было разобрать — только обрывки, только боль, только отчаяние.
— Тише, — он вдруг смягчился, потому что увидел в её глазах не просто печаль, а настоящий ужас. Ужас, который она носила в себе одна. — Тише, Вики, тише.
Он поднял ладонь и погладил её по голове — медленно, успокаивающе, как успокаивают испуганного ребёнка. Пальцы запутались в спутанных волосах, распутывая пряди, массируя затылок. Он прижался губами к её виску, чувствуя солёный вкус слёз.
— Дыши, — прошептал он. — Давай со мной. Вдох. Выдох. Ещё раз. Ты можешь.
Она пыталась. Вдох — прерывистый, рваный. Выдох — с новым всхлипом. Но постепенно, очень постепенно, под его руками, под его голосом, рыдания начали стихать. Плечи перестали трястись, дыхание выровнялось. Она всё ещё плакала, но уже беззвучно — слёзы просто текли по щекам, капая на его футболку.
— Прости, — прошептала она наконец. — Прости, прости, прости...
— За что? — он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза были влажными — она заметила это и всхлипнула снова, теперь уже от осознания, что он тоже на грани.
— За то, что я... за то, что втянула тебя... этот человек... он угрожает... если кто-то узнает...
— Кто? — его взгляд стал жёстким. — Кто тебе угрожает? Что за человек?
— Не могу... — она замотала головой. — Ты не должен... если ты будешь со мной, тебя тоже...
Он не дал ей договорить. Он взял её лицо в ладони — влажное, заплаканное, с размазанной тушью — и поцеловал. Не так, как вчера в воде — страстно и жадно. И не так, как в коридоре ресторана — на грани безумия. Этот поцелуй был другим. Утверждающим. Обладающим. Он целовал её так, будто ставил печать. Моя. Здесь. Навсегда. А потом он начал целовать её руки. Сначала одну — перевернул ладонью вверх и прижался губами к запястью, где бился пульс. Потом другую — поцеловал каждый палец, каждую костяшку, стирая губами следы слёз и размазанной туши.
— Послушай меня, — сказал он, не отпуская её рук. Его голос стал низким и серьёзным, но в нём всё ещё звенела сдерживаемая ярость.
— Я злюсь на тебя. Очень. Ты сбежала. Ты оставила мне дурацкую записку. Ты решила, что можешь уйти, ничего не объяснив. Ты решила, что я не имею права знать, что с тобой происходит. Ты решила за нас обоих. Это неправильно. Ты слышишь меня? Это. Неправильно.
Она кивнула, кусая губы.
— Но ещё больше я боюсь, — продолжил он, и ярость в его голосе уступила место чему-то более глубокому, более уязвимому.
— Я боюсь потерять тебя. Ты понимаешь? Я только что чуть не потерял тебя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ты почти села в самолёт. Ещё минута — и я бы не успел. И я бы никогда... никогда...
Он осёкся, не в силах закончить фразу. Вместо этого он снова притянул её к себе — сильно, до хруста, до стона, вырвавшегося у неё из груди. Его руки сомкнулись на её спине, как тиски. Он дышал тяжело, уткнувшись лицом в её макушку.
— Никогда больше так не делай, — прошептал он в её волосы. — Никогда. Что бы ни случилось. Ты обещаешь мне?
— Обещаю, — её ответ был едва слышен, но он его услышал.
Они стояли так ещё минуту, две — посреди терминала, под любопытными взглядами прохожих. Кто-то достал телефон, кто-то улыбался, кто-то просто проходил мимо, не понимая, какую драму только что прервали. Сотрудница на гейте кашлянула и объявила, что посадка заканчивается, но Виктория даже не обернулась.
— Мы уходим, — сказал Макс, принимая решение за них обоих. — Сейчас. Отменяй билет.
— Но...
— Никаких «но», — он отстранился, заглянул ей в лицо и вытер большим пальцем дорожку туши у неё на щеке. — Ты всё расскажешь мне. Позже. Когда успокоишься. А пока мы просто уходим отсюда.
И прежде чем она успела возразить, он наклонился, подхватил её на руки — одну руку под колени, вторую под спину, — и выпрямился, словно она ничего не весила. Она ахнула, рефлекторно обхватив его за шею.
— Макс, поставь меня, здесь люди...
— Пусть смотрят, — перебил он. — Мне плевать.
Он заметил рядом с ней маленький дорожный чемодан — видимо, она всё-таки заскочила в отель перед аэропортом. Он подхватил ручку чемодана свободной рукой, не выпуская Викторию, и зашагал к выходу. Она уткнулась лицом в его плечо, прячась от любопытных взглядов. Её всё ещё потряхивало, слёзы всё ещё текли, но теперь это были слёзы облегчения. Он пришёл за ней. Он бросил всё и пришёл. Её Макс. Её безумный, упрямый, невозможный гонщик. А он шёл через терминал, неся её на руках, и чувствовал, как внутри, под слоем ярости и страха, растёт что-то тёплое. Не просто желание. Не просто страсть. А настоящая, глубокая, всепоглощающая уверенность: эта женщина — его. И он никому её не отдаст. Ни бывшей. Ни шантажисту. Никому.
На улице уже вечерело. Закатное солнце окрасило небо над аэропортом в персиковые и золотые тона. Тёплый ветер трепал волосы и приносил запах авиационного керосина и нагретого асфальта.
Макс донёс Викторию до своего «Астон Мартина» — тот всё ещё стоял у входа, перегородив полосу, и на лобовом стекле уже красовался штрафной талон. Он даже не взглянул на него. Аккуратно посадил Викторию на пассажирское сиденье, пристегнул ремень, поправил край пиджака, который всё ещё держался на её плечах.
— Жди, — сказал он мягко, но с той же властной интонацией, которую она уже научилась узнавать.
Он обошёл машину, открыл багажник и убрал туда её чемодан. Захлопнул крышку. На секунду замер, опершись руками о кузов, сделал глубокий вдох, пытаясь унять всё ещё бурлящий внутри адреналин. Когда он сел за руль, Виктория сидела, прижавшись виском к стеклу, и молча смотрела на него. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но она уже не плакала.
— Ты сумасшедший, — тихо сказала она. — Ты ведь мог не успеть.
Он повернулся к ней, положил руку на подголовник её кресла, чуть приблизился. Его глаза были серьёзными, но уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.
— Я гонщик, забыла? — произнёс он. — Я всегда успеваю.
И, не дав ей ответить, завёл двигатель.