Моя голодная душа

𒐤

Утро приходит медленно и мягко. Шин ощущает сначала тепло чужого плеча под лбом, потом тяжёлую, ровную тишину и запах, который уже успел стать слишком родным. Тёплый, с едва уловимыми нотами геля для душа, и вместе с ним что-то совсем своё, уютное, глубокое, от чего у Шина каждый раз сбивалось дыхание.

Он лежит, уткнувшись в Сэйнта, и некоторое время лишь прислушивается к его глубокому и ровному дыханию, не решаясь поднять глаза.

И когда он наконец поднимается, перед ним оказывается умиротворённое лицо парня. Необыкновенно красивый профиль, которым можно любоваться вечно. Он спал у самой стены, вжимаясь в неё плечом, оставив бо́льшую часть кровати Шину.

На нём только смятая белая майка и свободные домашние боксеры. Контуры ключиц заманчиво увлекают глаза опускаться ниже, невольно скользя по крепким рукам, выдающим силу без всякого напряжения, по груди, по линии живота, задержаться на остро выступающих косточках бёдер... Он весь так нереально близко и выглядит слишком особенно. Этот вид, предоставленный только ему, бьёт сильнее, чем можно вынести. Шин нервно сглатывает, чувствуя, как внутри что-то сжимается, тихо умоляя заполнить пустоту.

Такой Сэйнт — без школьной формы, домашний, без привычной собранности — кажется одновременно чужим и до боли своим. Сейчас он ближе к той версии, что послушно отдавалась на его собственной постели в ту ночь, когда Шин позволил себе не сдерживаться.

Боже, он уже не понимал, дрожит ли он от напряжения в мышцах или от одного только воспоминания об этом.

Осторожно отодвинувшись, Шин садится чуть выше и вновь медленно проводит взглядом от лица вниз. Его слишком волнует и манит эта доступность.

Он быстро моргает, подавляя в себе внезапное желание дотронуться. Одёргивая себя от потока не самых приличных мыслей, парень тяжело выдыхает и отворачивается. Уже почти свешивает ноги с кровати, готовый встать, когда чужая рука внезапно обхватывает его поперёк груди и мягко, но уверенно тянет обратно.

— Эй, Сэйнт! — возмущается Шин, напрягшись всем телом.

— Тихо, — шепчет парень сонным голосом, не открывая глаз.

Он поворачивается на бок и прижимает Шина спиной к себе ещё плотнее.

Тепло чужого тела накрывает сразу — грудью, животом, бёдрами.

— Отпусти... Мне в душ надо.

— Ещё рано, — отвечает Сэйнт, обнимая его крепче. — Отец не ушёл. Полежи минуток двадцать.

Он говорит это спокойно, почти лениво, и когда Шин после короткой паузы всё-таки выдыхает и чуть расслабляется, парень устраивается ещё удобнее. Его лицо утыкается в затылок, горячее дыхание ложится прямо на шею. Он прижимается всем телом — плотно, без малейшего зазора. Одна ладонь медленно спускается и ложится на талию Шина, пальцы слегка сжимают чёрную ткань футболки.

Сначала всё кажется вполне безмятежным. Но секунды тянутся, и это спокойствие начинает незаметно трескаться. Дыхание Сэйнта становится слишком ощутимым — каждый выдох щекочет кожу и оставляет после себя тонкую, тянущую дрожь. Сильное, глубокое сердцебиение отчётливо чувствуется спиной. Обнажённые ноги касаются его ног, и это лёгкое трение при каждом малейшем движении отдаётся внутри странным теплом. Ладонь на талии тяжёлая и горячая, большой палец иногда едва заметно проводит по ткани, будто сам того не замечая.

Их бёдра прижимаются очень плотно. Шин чувствует его всем телом — твёрдость, тепло, близость, от которой внутри неумолимо начинает подниматься что-то тяжёлое и сладкое. Дыхание постепенно сбивается, пульс учащается, отдаваясь в ушах. Он лежит неподвижно, стараясь дышать тише, но покоя в его теле становится всё меньше. Каждый новый выдох Сэйнта отдаётся внутри короткой, острой вспышкой, и желание расползается медленно, как тёплый мёд, заполняя грудь, живот и ниже.

Тишина комнаты стала почти осязаемой, от неё уже звенело в ушах. Шин неосознанно двинул бёдрами, словно желая прижаться ещё плотнее. Движение было еле заметное, но в глазах потемнело от остроты ощущения, что горячей волной разнеслось по всему телу, оставив после себя раздражающие мурашки.

Парень выдохнул громче, зарываясь лицом в подушку, и снова слегка прижался к паху Сэйнта. Он чувствует лёгкую пульсацию и расслабляется сильнее, позволяя желанию заполнять его до краёв.

Он поджимает ноги, вновь упираясь ягодицами в твёрдость, как будто случайно, и слышит своё имя шёпотом, что плавно выдёргивает его из мимолётного забвения.

— Мы не можем заняться этим сейчас.

Шин недовольно хмурится и с трудом отвечает:

— Никто и не просил об этом.

— Твоё тело вполне красноречиво.

— Тц... Мне просто жарко, придурок, хватит обжиматься!

Сэйнт накрывает ладонью его рот, не давая тому возмутиться ещё громче. И только когда дверь на первом этаже закрылась со скрипом, он медленно отпускает парня. Шин выдыхает через губы, но пошевелиться не решается, полуприкрытыми глазами смотря в никуда.

— Теперь можешь сказать, чего хочешь, — шёпотом проговорил Сэйнт прямо у его уха. — Любимый.

— О-о-ой! Закройся! — сначала лениво протянул Шин, а затем раздражённо вывернулся из рук парня, встав наконец на ноги. Слабость в коленях решил игнорировать, сжимая челюсть изо всех имеющихся сил.

— Ты правда так сильно смущаешься, Пи'Шин? — слегка улыбался Тамнитит, приподнявшись на локте, и говорил самым невинным голосом в мире.

Парень так и остановился в дверном проёме, прикрыл глаза и, поджав губы, медленно выдохнул через нос. Он резко обернулся, но, встретившись с глазами, что смотрели на него с такой мягкой, сонной нежностью, злость сразу потеряла остроту.

— Советую стереть эту ухмылку с морды до того, как я выйду из душа, — ответил куда спокойнее, чем ожидалось, и вышел из комнаты.

— Я могу помочь, если попросишь.

— Отъебись, Сэйнт! — донеслось из коридора, после чего сразу же хлопнула дверь.

𒐤

В ванной Шин резко защёлкнул замок и тяжело дышал, уставившись в пол. Слишком трудно признать, что этот парень имеет над ним такую же власть. Но сердце билось отчаяннее пульсара, оставляя болезненное эхо. Отголоски низкого шёпота Сэйнта вызывали мелкие мурашки, от которых желательно бы избавиться, но в то же время хотелось ещё больше.

Шин медленно осознавал, что чувствует уже далеко не злость, не раздражение, а горячее, липкое, даже какое-то невинное смущение. И ещё хуже было то, что тело уже отреагировало.

Он резко выдохнул, проводя ладонями по лицу. Включил воду на полную, выкрутив кран на самый холодный режим, и резко шагнул под ледяные струи. Шин стоял, сжав челюсть, и позволял воде стекать по коже, будто надеялся, что она смоет не только остатки сна, но и это тянущее, пульсирующее напряжение, которое уже расползлось ниже живота.

Ничего не вышло. Возбуждение только глуше отозвалось, стало тяжелее, настойчивее.

Мысль о том, что Тамнитит полностью в его распоряжении, уж слишком притягательна, она всё так же безумно волнует, как и в первый раз. А то, что сейчас они в доме одни, просто не давало покоя.

Шин никогда ещё настолько агрессивно не чистил зубы и не принимал душ так яростно, будто хотел содрать с себя лишний слой кожи. Вода перестала казаться ледяной на фоне тепла внутри, что продолжало настойчиво тлеть.

Покинув душ, он несколько секунд стоял, глядя в зеркало на собственные затуманенные глаза.

Рука сама потянулась к полотенцу, обёрнутому вокруг бёдер. Пальцы сжались на ткани. На секунду мелькнула почти унизительная мысль — справиться самому, здесь и сейчас.

Внутри боролись раздражение, стыд и это тупое, голодное желание, которое никуда не уходило. Он мялся, переминался с ноги на ногу, несколько раз почти решался... и каждый раз останавливался. В конце концов выдохнул сквозь зубы, признавая собственное поражение.

Я реально буду дрочить, когда есть Сэйнт?

Шин застыл, глядя на своё отражение, а потом, мысленно, но громко выругавшись, вышел в коридор.

В комнате парень стоял у стола и спокойно укладывал учебник в сумку. Слабый утренний свет падал на его плечи, очерчивая силуэт белой аурой.

Увидев его, сердце больно ударило в рёбра, Шин глубоко вдохнул. Он подходил неспеша, ощущая, как смелость покидает его тело, как ноги слабеют с каждым шагом, но свернуть с этого пути уже было невозможно.

Он остановился совсем близко.

Сэйнт повернулся — и замер.

Перед ним стоял его очаровательный Шин в одном только полотенце. Обнажённая грудь ещё блестела от капель воды, влажные волосы тяжело падали на лоб, а глаза были как всегда неописуемо красивыми. В них переливались оттенки, которых не существует в природе, тлело нечто от робкого смущения до совершенно откровенного, тёмного желания.

— Чего ты хочешь? — сглотнув, тихо спросил Сэйнт.

— Ты же «знаешь всё, о чём я молчу».

— Но мне нужно услышать это от тебя.

Шин коснулся пальцами предплечья Сэйнта, заставив того невольно опустить взгляд, неспеша приблизился, слегка наклонив голову, и почти у самого уха тихо проговорил:

— Не дож-дёшь-ся.

Он так же медленно отстраняется и вновь встречается с ним взглядом. Парень смотрит на него в ответ — и в чёрных глазах уже почти то же самое. Глаза задумчиво темнеют, принимая вызов. В нём читается не просто желание — а тихое, уверенное принятие того, что сейчас произойдёт. Грудь поднимается чуть глубже. Губы слегка размыкаются.

Руки хватают Шина за бёдра — и одним плавным движением разворачивают его к столу. Сэйнт легко подхватывает его и усаживает на поверхность.

Теперь Шин оказывается чуть выше. И в этот момент внутри у него всё тихо сжимается от удивления и предвкушения. Он не говорит ни слова, лишь с интересом наблюдает, еле дыша. Сердце стучит о рёбра, его пальцы сжимаются на крепком плече и на прохладном столе, ощущая на кончиках уколы похоти.

Сэйнт стоит перед ним, опираясь вытянутыми руками по обе стороны от его бёдер. Между ними расстояние, которое хочется наконец уничтожить, просто стереть. Взгляд не отпускает, в нём разгорается жадный, совершенно нескрываемый огонь.

— Если ты ничего не скажешь, — тихо произносит он, — мне придётся действовать, опираясь на свои предположения.

Шин только сглатывает, еле заметно вскидывает бровь, будто бросает очередной вызов. Ему до одури любопытно, что будет дальше, он в предчувствии прикусывает губу. Хочется, чтобы это волнение разорвало ему мозг и воздух между ними воспламенился к чертям.

Взгляд Сэйнта медленно скользит по лицу Шина, по его приоткрытым губам, по шее, которую иначе как искусством и не назовёшь, по соблазнительным линиям ключиц. Глаза опускаются к груди, затем ниже — к животу.

Наблюдать за тем, как эта тьма неспешно, но жадно пожирает твоё тело, обжигая вниманием каждый сантиметр, — самая завораживающая хрень в мире.

Шин чувствует, как внутри всё скручивается туже, кожа становится слишком чувствительной. Перед глазами всё плывёт от ожидания следующего шага.

Пальцы Сэйнта касаются полотенца и медленно распускают узел. Ткань начинает сползать, Шин напрягается — мышцы на животе подрагивают, дыхание на миг застревает в горле, — но в ту же секунду горячие губы накрывают его плечо. Потом они смещаются ниже, к ключице, прижимаются плотнее, оставляя после себя горячий след. Касаются шеи — влажно, с лёгким, дразнящим движением языка, который проводит по самой чувствительной линии, заставляя Шина невольно запрокинуть голову и тихо выдохнуть.

Он сглатывает, теряя равновесие, мурашки бегут по всему телу, заставляя лёгкие судорожно хватать воздух.

Полотенце полностью раскрывается, и ткань падает на деревянную поверхность.

Сэйнт раздвигает ноги парня, подходит ещё ближе, кладёт ладони на его бёдра и резко тянет на себя.

Плечи Шина едва заметно вздрагивают. Их разделяет лишь одна тонкая ткань и жар. Слишком много головокружительного жара для тела, которое нетерпеливо требовало разрядки.

Парень прижимается сильнее, устраняя последние миллиметры между ними. Своей твёрдой плотью упирается в обнажённый, полностью возбуждённый член Шина, и это прикосновение получается таким невообразимо откровенным, что у обоих на секунду сбивается дыхание.

Сэйнт жадно смотрит на губы всего в нескольких сантиметрах, поднимает глаза и растворяется в захватывающе томном взгляде Шина. Он медленно обхватывает его член — уверенно, без спешки, но с такой ощутимой силой, будто уже знает, как именно нужно, — и начинает тягучие, глубокие движения.

Внутри Шина моментально поднимается острая, сладкая волна, от которой темнеет в глазах. Веки становятся слишком тяжёлыми, но он не собирается лишать себя удовольствия смотреть в глаза Сэйнта.

Большой палец проводит по чувствительной головке, размазывая выступившую влагу круговыми касаниями, и каждый такой жест отдаётся дрожью, которая пробегает от низа живота вверх по позвоночнику. Дыхание сбивается сильнее, но он всё ещё держит лицо, всё ещё сдерживается, скованный страхом и невыносимым волнением, что заставляет его грудь пылать синим огнём.

Сэйнт улавливает момент, когда тёмный янтарь вспыхивает мольбой. Движения руки становятся чуть быстрее, настойчивее, с правильным, мучительным нажимом, и Шин чувствует, как самообладание начинает трескаться под этим ритмом.

Губы касаются его шеи, от чего сердце вновь трепетно сжимается. На мгновенье глаза Шина закрываются, он сильно сжимает ноги на бёдрах парня. Рука опускается с плеча, поспешно скользит по боку, не ожидая разрешения оттягивает ткань и обхватывает чужую напряжённую плоть, моментально получая реакцию — Сэйнт срывается на такой стон, будто ждал этого так же долго, как и он сам.

Теперь оба члена оказываются вместе — тесно, горячо, пульсируя в переплетённых пальцах. Шин двигает рукой, торопливо меняя темп, и это ощущение оказывается настолько ярким, что у Сэйнта бесконтрольно срываются низкие, дрожащие стоны. Он совсем не сдерживается, и этот звук входит под кожу Шина, оставляя после себя тянущую, болезненную дрожь, от которой пальцы сами сжимаются сильнее. Дыхание парня щекочет его шею, чередуя лёгкие укусы с поцелуями, каждый из которых сладко режет изнутри, расползается по венам и костям.

Шин уже не здесь, он парит где-то в небе, его сердце стало таким невесомым, окрылённое чистым удовольствием, что заполнило его до краёв.

— Сэйнт... — отчаянный шёпот срывается с его губ. И через пару мгновений он вновь теряется в глубине чёрных глаз.

Тамнитит не заставляет ждать, считывая просьбу в томном взгляде. Он поднимает голову и накрывает губы Шина своими, на несколько секунд замедлив темп, желая ощущать это нежное, тёплое соприкосновение ещё ярче.

Сэйнт целует глубже, и ему отвечают взаимностью, позволяя поцелую стать влажным и тягучим.

Их языки встречаются, жадно скользят, и весь мир мгновенно схлопывается — остаётся только горячее, сбитое дыхание и тяжёлый, синхронный ритм их рук, от которого внутри всё сжимается и плавится.

Язык Шина настойчиво исследует и неторопливо проникает всё глубже, от чего Сэйнт начинает мелко дрожать. И каждый его стон, который теперь срывается прямо в губы, заставляет парня таять, подаваться бёдрами навстречу, теряя остатки контроля под этим двойным штормом ощущений.

Он никогда не думал, что позволит кому-то целовать себя так. Что сам будет отвечать так же открыто, так же страстно. Но это Сэйнт. И одного этого знания хватает, чтобы тело сдалось полностью. Ему и этого уже мало. Хочется ещё глубже, ближе. Он хочет этого человека всеми способами — мыслимыми и немыслимыми.

Губы горят, влажное скольжение отдаётся тянущей дрожью по всему позвоночнику. Каждый новый толчок языка вместе с движениями их рук вызывает короткую, сладкую судорогу где-то глубоко внизу живота. Грудь тяжело поднимается, внутри пылает густой жар, от которого вены наполняются изумительно сладким ядом.

Это затягивает с невероятной силой, поверить в происходящее сложно, будь то первый, пятый или сотый раз — Шину всегда будет казаться это сверхъестественным сном.

Они друзья и возлюбленные, этого слишком много и одновременно недостаточно. Касания Сэйнта воспламеняют его внутренности, заставляют чувствовать себя живым и наполненным, без его тепла Шину не хочется сиять — в этом свете нет смысла, если вокруг его орбиты не вращается самая желанная, притягательная планета, которая тоже непременно погибнет, если её звезда вдруг погаснет.

Это Сэйнт... И хотеть его — оказывается естественнее, чем дышать.

Шин мучается от этой особенной любви и невыносимой нежности, его тяжёлое дыхание переходит на стоны, и они сливаются в один невообразимо волнующий сладкий звук.

Парни неохотно отстраняются, не выдерживая недостатка воздуха и остроты ощущений, что разрывают их изнутри.

Взгляд Сэйнта тяжёлый, затуманенный желанием, в нём плещется любовь и абсолютная сосредоточенность на каждом движении тела напротив. Шин кусает губу изнутри, отчаянно стараясь не издавать ни звука, но тело уже давно не слушается — бёдра сами подаются навстречу ладоням, а рваное дыхание срывается на всё более откровенные стоны.

Ему больно. От потребности. Ему до бесконечности хорошо, и тяга к Сэйнту, близость с ним заставляет тело содрогаться.

Шин смотрит на него так, словно он — весь мир. Каждое новое движение рук отдаётся внутри обжигающей волной, и чем дольше это продолжается, тем сильнее он теряет остатки контроля, растворяясь в тёмном, неотрывном взгляде напротив.

— Я больше не могу... — тяжело выдыхает Сэйнт, сжимая основания их членов сильнее.

— Ещё немного... ещё...

Сэйнт уже на грани — дыхание срывается, мышцы на руках напряжены до боли, — но Шин всё ещё просит о большем, будто хочет выжать из этого мгновения каждую каплю. Сэйнт начинает толкаться вперёд, ударяясь горячей кожей о влажные бёдра парня, и одновременно ускоряет движения переплетённых пальцев. Ритм становится жёстче, глубже, почти неконтролируемым.

Шин замолкает на несколько мгновений, глаза закрываются, голова слегка запрокидывается, из горла вырываются тихие:

— Да... Боже, да, ещё...

В мыслях столько волнительных фраз, что желают быть произнесёнными, но каждый его протяжный сладкий выдох звучит не менее откровенно, в них столько признаний, что Сэйнт почти понимает их значение с точностью до слова.

Он вновь склоняется и жадно прижимается губами к его шее. Одна рука крепко сжимает талию Шина, удерживая его на месте, пока бёдра продолжают короткие, резкие толчки. Он слегка поднимает голову, горячее дыхание касается уха, и голос срывается на низкий шёпот:

— Мой Шин...

Тело реагирует сильнее, чем того хотелось. Парень сдвигает брови и чуть качает головой, пытаясь возмутиться, но выходит слабо.

— Заткнись... так... нечестно...

— Любимый... прекрасный Шин...

— Сволочь, Сэйнт... — сорванно выдыхает он.

Рука, что была опорой, поднимается вверх, пальцы впиваются в плечо парня, оставляя красные следы. Он дрожит всем телом, дыхание превращается в короткие, отчаянные всхлипы, стоны громкие — их уже невозможно сдерживать никакими силами.

— Мой ненасытный Шин...

На этой фразе что-то внутри окончательно ломается. Он обессиленно выдыхает что-то похожее на протест, но голос дрожит слишком сильно, а тело полностью предаёт. Шин хватается ещё крепче, притягивая его ближе, будто хочет слиться воедино. Сэйнт отвечает тем же: рука обхватывает его за спину, плотно прижимает, и теперь они двигаются вместе — бёдрами, руками, всем телом.

Шин стонет уже почти плача — высоко, протяжно, срываясь на каждом толчке. Внутри всё стягивается в одну жгучую, мучительную точку. Сэйнт чувствует, как пальцы на его члене судорожно сжимаются, как бёдра парня мелко, бесконтрольно дрожат.

Ещё несколько резких движений — и Сэйнт содрогается, зарываясь лицом в шею, пока оргазм накрывает его оглушительной волной. Он кончает, не прекращая двигать рукой.

Когда низкий, протяжный стон вырывается прямо в шею, внутри Шина происходит что-то необратимое. Жар, который до этого тлел глубоко внизу живота, вспыхивает резко и полностью — будто кто-то разлил расплавленный мёд по венам. Мурашки поднимаются от поясницы вверх по позвоночнику, расползаются по груди, по рукам, заставляя кожу покрыться мелкими звёздочками, которые жгут не меньше самых настоящих.

Сам факт, что Сэйнт сейчас теряет контроль в его руках, из-за него — становится последним толчком. Он замирает на мгновенье, дыхание перекрывает. Всё, что остаётся в этот момент, — это Сэйнт. Его стон, его дрожь, его жар. И то, насколько сильно одно только это способно выбить у Шина почву из-под ног.

Колени слабеют. Тело выгибается сильнее, оргазм накрывает изнутри — сначала тугим, сладким сжатием, потом длинной, сотрясающей волной, которая проходит через весь живот, через грудь, до самых кончиков пальцев. Он пульсирует, прижимаясь лицом к шее Сэйнта, дрожа так сильно, что кажется, будто сейчас просто разорвётся на мелкие обломки.

Горячая влага разливается по их переплетённым пальцам. Оба учащённо дышат, сердца колотятся в рваном ритме. Сэйнт не отстраняется, прижимает парня ещё плотнее, надёжно, пока дрожь в его теле постепенно стихает, а дыхание начинает выравниваться.

Шин полностью, без остатка, сдался в его руках. Это осознание разливается по груди тяжёлым, благоговейным теплом. Он никогда не испытывал ничего подобного. Удивительно, как слово «нежность» стало самым близким синонимом к имени его друга.

Он слабо, искренне улыбнулся, мучительно медленно выпуская Шина из объятий.

Сэйнт целует его в щёку, ещё немного отстраняется и гладит по затылку, смотря на умиротворённое лицо, дрожащие ресницы, приоткрытые губы... Он боится рушить его покой, но время беспощадно движется вперёд. Пальцы нащупывают полотенце и укрывают им бёдра изнурённого парня.

— Шин, нам нужно...

— М-м, не-ет... Не хочу никуда идти, — он капризно тянет слова, глухо и лениво, но находит силы наконец отлипнуть от Сэйнта.

— Знаю, — он мягко кладёт ладонь ему на щёку и немного поднимает лицо, встречаясь с хмурым взглядом. — Глаза говорят... ты хочешь, чтобы я трахал тебя на этом столе до вечера. Но давай оставим это на другой день, — тепло улыбается Сэйнт уголком рта.

Шин смотрит на него молча. В тёмном янтаре нет ни привычной колкости, ни желания спорить. Он не отводит глаз, не моргает лишний раз, будто нарочно позволяет Сэйнту прочитать всё до последней мысли.

Улыбка Сэйнта медленно гаснет. Губы слегка приоткрываются, брови едва заметно сдвинулись — он явно не ожидал, что в ответ просто ничего не прилетит.

— Ты даже не отрицаешь?

Во взгляде Шина только густая жажда и тихое, упрямое «да». Сэйнт вглядывается в это тихое безумие, словно заново узнаёт человека напротив.

И это ещё один оттенок, в который он самозабвенно, до беспамятства влюбился.

𒐤

Пока Наруэбет и Тамнитит направлялись к школе, ещё не зная, что над ними сгущаются тучи, в кабинете директора давно уже шли совсем не радостные разговоры.

Мать Питы заявила прямо: «Если школа не исключит этого "бандита", все члены родительской ассоциации согласятся с прекращением финансирования школы. Родители устали волноваться и больше не готовы терпеть, чтобы их дети учились рядом с человеком, что связан с мафией и постоянно затевает драки».

Никому не хотелось подвергать опасности своих детей, никому и не хотелось особо разбираться с истинными причинами и решением проблемы иным путём.

Пожертвовать одним ребёнком ради помощи всей школе — казалось разумным и самым простым выходом из ситуации.

Уже в классе все ученики узнают о поручении директора пройти опрос о насилии в школе.

«— Видел ли кто-нибудь когда-либо, сталкивался ли с насилием или слышал об инцидентах, связанных с этим, независимо от того, происходило ли это с ним самим или с его друзьями...»

Конечно, половина вынужденно объединённого класса сразу же подумала о Шине, бесстыдно рассуждая вслух всё, что накипело. В ход пошли все слухи, и толпа подхватила их, принимая за чистую монету.

Удивительно, как люди способны забывать сотню хороших поступков на фоне одного «проёба». Ведь многие из тех, кто упомянул имя Шина на своих листках, прекрасно помнили его тяжёлый взгляд, который никогда не был направлен на тех, кто сам не лез.

И всё равно следовали за голосами, что были громче остальных, все они написали почти одно и то же. Потому что так проще.

Наверное, сейчас встать на сторону Шина, хотя бы словом, значило бы принять часть того давления, которое на него уже обрушилось. Гораздо безопаснее повторить общую формулу: «он опасен». Удобнее просто оградить себя от чужих проблем, чтобы они не касались их самих.

Этого и хотели недоброжелатели в лице Кена и близнецов, именно этого и добивались учителя, которым важнее было уберечь себя, а не защищать одного из своих учеников. Сейчас директрисе важно было найти причину исключить неудобного ребёнка, чтобы всё вернулось на круги своя. Если бы результаты текущего опроса показали, что Шин издевался над другими детьми, этого было бы достаточно.

И голос толпы, к сожалению, не был на его стороне. Попытки небезразличных Джен и Сунга помочь их ученику так же тонули в общем хаосе. Ситуация казалась до абсурдного безысходной.

Да в конце концов, кому какое дело до одного парня, на которого можно свалить все проблемы мира и выпнуть из школы? Это всего лишь один человек. Всего какой-то лишь Шин.

Всего лишь?

Если бы одна звезда вдруг исчезла с небосклона, весь мир, скорее всего, даже не заметил бы. И после новости от NASA большинство лишь пожмёт плечами: ну и что, их же ещё миллиарды в поле зрения, бесконечное количество в бескрайней Вселенной.

Но есть взгляд, что устремлён на этот свет — упрямо и отчаянно, словно именно от этой звезды зависит, останется ли у него небо.

Глаза Сэйнта полны тихого, невыносимого волнения, в тёмной глубине зрачков отражается лишь Шин. Со всеми своими резкими углами, тяжёлым молчанием и той хрупкостью, которую никто больше не хочет замечать. Его образ неповторим, среди миллиардов людей сердце отозвётся только на него, из огромной любви, что не вместилась бы во всей видимой Вселенной, во всех параллельных и самых невообразимых. Важнее этого небесного тела не существует ничего.

Да, для остальных — это всего лишь одна точка в длинном списке проблем. Имя, которое можно вычеркнуть, чтобы стало спокойнее. И как бы Сэйнт хотел, чтобы каждый сейчас взглянул на Шина его глазами, чтобы не нужно было ничего объяснять и доказывать.

Внутри уже нет места для гнева на людей. Есть только одно острое, режущее желание: защитить. Закрыть Шина собой, вырвать из-под чужих приговоров и унести туда, где больше никто не сможет помешать свету быть. Ведь он и сам был тем, кто однажды его погасил. И в тот день весь небосвод стал пустым и бессмысленным.

𒐤

А Кен был ещё больше замотивирован доставать парня после того, как Дженг отобрал его мотоцикл. Расплатиться либо расправиться с Шином — второе сейчас казалось куда проще, чем найти деньги, тем более когда он и так почти уничтожен.

Не успев докурить, Кен с близнецами тут же бросаются раздражать Шина, который спокойно направлялся назад к зданию. Уютное местечко в тени под лестницей мигом превратилось в душное логово грызунов.

— Посмотрите, кто тут у нас!

— Чувствуете запах? — подался к нему Кен. — Так пахнет тот, кого скоро исключат.

На клоунаду парней Шин не реагировал, только пилил Кена взглядом, оставаясь невозмутимым.

— Что ты несёшь? Кого исключат?

— Неужели ты не понимаешь, что все в школе тебя боятся? — отыгрывал Нот, пока второй ему поддакивал. — Ты человек или призрак? Никто не хочет быть рядом с тобой. Кроме шалав Удон Питхака.

Из Шина вырвался смешок, и он продолжил всё так же спокойно, низким голосом:

— Прекрасно. Не то чтобы я горю желанием видеть, как вы трётесь у моих ног.

— Вот урод, как болтать умеет, — улыбался Нейт с братцем.

Кен же не был особо в настроении долго шутить. Он толкает Шина в плечо, проигрывая в битве гляделок.

— Думаешь, остроумный дохуя?

Шин искренне забавляется реакцией парня. Он совсем не против и до психушки его довести, и до травмпункта.

Но в их «милый разговор» с разбегу вклинивается обеспокоенный голос.

— Шин, не надо! — рука мягко толкает парня, вынуждая сделать шаг назад.

— Бляха, Сэйнт, опять ты? — недовольно тянет Нейт со скрипом в голосе. — На кой хрен ты вечно появляешься?

— Я не позволю вам навредить ему.

— Просто оставь меня в покое, — ровно проговорил Шин.

Тамнитит перевёл на него взгляд, полный решимости. В тёмных глазах теплеет твёрдое обещание, которое он даёт без слов, и отчаянное волнение. Шин понимает, что парень не отступит и, как бы ни хотелось сейчас разозлиться сильнее, заставить его уйти, слова попросту застревали на стадии мимолётных мыслей.

Этот человек снова встаёт между ним и неприятностями, и от этого почему-то становится одновременно легче и тяжелее.

— Можешь даже не пытаться меня прогнать, — тихо, но твёрдо говорит Сэйнт. — Прекрасно знаешь, что не уйду.

Шин резко выдыхает. В груди поднимается странная смесь раздражения и чего-то тёплого, от чего хочется отвернуться, но зрительный контакт не так просто разорвать, когда перед тобой тот, кто создаёт гравитационное притяжение похлеще любой чёрной дыры.

Близнецы ухмыляются, переглядываясь.

— Охренеть, какая любовь! — в один голос язвительно протянули они.

— Да я словно в приторном BL-лакорне.

Шин стискивает зубы и делает шаг вперёд, снова надвигаясь на Кена.

— Отойди, — тихо бросает он, двигая Сэйнта в сторону, но тот снова оказывается между ними.

— Остановись, я умоляю. Что мне сделать, чтобы ты прекратил?

В беспокойном голосе Сэйнта столько силы, что Шин на секунду замирает, смотря на него темнеющими глазами.

— Если не хочешь, чтобы я дрался с ними... тогда сделай это вместо меня.

Слова вылетают резче, чем он планировал. Шин почти верит, что эти слова сработают, и надеется, что парень наконец поймёт его намерения и отступит.

Но Тамнитит остаётся на месте, внимательно смотря в его глаза. В его собственном взгляде сначала мелькает лёгкое удивление — будто он не сразу поверил, не до конца осознал, стоит ли реагировать на это серьёзно. Но Шин не отводил глаз и не менялся в лице.

А вот Сэйнт изменился. Удивление незаметно гаснет, и открытый, уязвимый взгляд сменяет что-то более мрачное. Спокойное принятие, незамедлительное согласие. Он словно взвесил каждое сказанное слово и нашёл в нём ответ, который искал. И вместо «уйди» он слышит «раз остаёшься — будь полностью на моей стороне».

Мягкость окончательно тает в его глазах — они становятся темнее, глубже, непроницаемыми. В них появляется та самая холодная, почти неконтролируемая жёсткость, из-за которой сердце Шина начинает биться быстрее.

Как раньше.

Образ, от которого становилось страшно и одновременно невозможно было оторваться.

— Надвигается настоящее ЦуНаМи! Хочу увидеть это своими глазами.

— Чокнутый.

Близнецы с откровенным наслаждением подначивают парня, понимая свою безнаказанность.

Но Сэйнт чуть сильнее расправляет плечи, челюсть напрягается, и когда он вновь переводит взгляд в их сторону, в нём уже нет теней сомнения, только ледяная сосредоточенность, твёрдая уверенность, которая становится лишь сильнее. Он выглядит иначе. Опаснее.

— Первым начинать я не собираюсь, — ровно говорит парень. — У вас есть шанс одуматься.

Кен смотрит на него с едва уловимым недоумением и злостью, что закипает с каждой секундой.

— Ты спятил, Сэйнт?

Тот коротко вздыхает. Плечи чуть поднимаются и опускаются.

— Да. Должно быть, я спятил. Так что? — бесстрастно произносит он. — Рискнёшь ударить?

Кен недолго думает. Парень явно задрал его своим неповиновением. Ухмылка расползается по лицу.

— Как пожелаешь. С удовольствием.

Удар прилетает быстро — кулак врезается в лицо Сэйнта с глухим, тяжёлым звуком.

Шин совсем немного невольно подаётся вперёд, будто был готов ответить на этот удар самостоятельно, закрыв собою парня.

Он видит, как тело на долю секунды теряет равновесие, как пальцы Сэйнта слегка сжимаются...

Кровь уже проступает в уголке его губ, но взгляд остаётся по-прежнему холодным.

Второй удар Кен не успевает совершить.

Сэйнт двигается, хватает его кулак.

И для Шина время вдруг становится густым, тягучим, словно кто-то замедлил плёнку. Он видит всё слишком отчётливо — каждый кадр. Как Сэйнт перехватывает руку Кена, разворачивает его корпусом, как колено врезается в живот с короткой, точной силой. Как парень складывается пополам, хватая воздух. Как Сэйнт уже разворачивается к одному из близнецов — плавно, почти лениво, но с такой скоростью, что тот не успевает даже поднять руки. Первому — удар по рёбрам, второму — по челюсти. Тела пошатнулись, кто-то свалился на землю.

Шин в этот момент почти не дышит.

Он стоит и с замиранием сердца смотрит, как его Сэйнт легко двигается между ними, без лишних жестов. Каждый удар жёсткий и точный, каждый шаг выверен. Никакого бешенства, только холодная, яростная необходимость защитить.

Парни не торопятся принять поражение, поднимаются и нападают снова, но ударить Тамнитита больше никто не может.

Внутри Шина поднимается что-то тяжёлое и горячее. Неподдельное, почти болезненное восхищение захватывает его полностью.

Он смотрит на собранные плечи, на резкие линии движений, на этот спокойный, опасный профиль — и вдруг ясно, до дрожи ясно вспоминает, почему когда-то не смог просто отвернуться. Почему этот образ врезался так глубоко. Почему до сих пор, даже сейчас, когда всё вокруг кричит об опасности, сердце по-дурацки нежно, радостно трепещет.

Видеть, как эта сила сражается безусловно на твоей стороне — без сомнений — больше, чем просто наслаждение. Мурашки танцуют на его теле, оглушительно острые чувства отнимают способность осознавать реальность. В ушах стоит гул вперемешку со звуками ударов. Волнение в груди такое сильное, что Шин будто вновь ожил, вернулся в тот миг, когда впервые осознал, что за чувство в его сердце настойчиво желает быть названным любовью.

Нейт пытается подойти сбоку, но Сэйнт ловит его запястье, выкручивает, бьёт коленом в бедро. Тот оседает с глухим стоном. Кен снова поднимается — злой, в бешенстве, — но Сэйнт уже разворачивается к нему. Короткий удар в челюсть, затем ещё один — и тот падает, наконец обессиленно сдавшись.

Тишина обрушивается резко.

Сэйнт стоит среди глухо стонущих, валяющихся у его ног парней. Дыхание чуть сбито, он медленно запрокидывает голову, на секунду прикрыв глаза, его плечи опускаются.

Наконец, повернув голову, взгляд находит причину сего представления, и только тогда Шин вспоминает, как дышать. Воздух вырывается из приоткрытого рта, веки тяжёлые, но янтарные глаза всё не могут оторваться. Ему жарко и больно от переизбытка чувств, а голова начинает кружиться, когда Сэйнт неспеша двигается в его сторону.

В чёрных глазах он больше не видит холода. Только тёплое, тихое «видишь? Я с тобой».

И мир на секунду теряет чёткость, созерцая парня прямо перед собой.

Шин не скажет, что его сознание плывёт, но признаётся взглядом. Чистое изумление тонет в глубине зрачков, расширяющихся до предела. Янтарь затягивает тьма — словно на Марсе наступает ночь.

Откуда-то из-за спины Сэйнта доносятся раздражённые голоса и тяжёлые вздохи.

— Придурок... У меня всё болит.

— Пойдём отсюда.

— Идём под кондиционер.

— Ему конец.

— Твоё счастье, что твой парень вступился, — скалится Нейт, проходя мимо последним.

Шин бросает на него короткий взгляд, не скрывая слабой, но чертовски довольной ухмылки.

Сэйнт не отводит от него глаз — они теплеют с каждой секундой, сияют ласковой любовью, — и Шин замечает это, вновь встряв в ловушке, из которой выбираться ни разу в жизни по-настоящему не желал.

Уголки губ Тамнитита чуть приподнимаются, он облегчённо выдыхает.

— Чего ты лыбишься? — произносит парень теплее, чем сам ожидал, а янтарные глаза всё больше наполняются смесью благодарности и желания.

— Рад, что ты не полез в драку. И я смог защитить тебя, — улыбается он шире.

В этой фразе нет пафоса, только тихая, искренняя радость. И от этого в груди у Шина становится одновременно тесно и сладко. Он смотрит на Сэйнта и чувствует, как внутри неумолимо поднимается волнительный жар.

Дистанция между ними не сокращается, но притяжение становится настойчивым. Шин ничего не говорит, только глаза выдают всё уже по его воле. Ресницы чуть опускаются, во взгляде появляется та самая томная жажда, тяжёлый голод, что безмолвно заставляет опускаться на колени.

— Это уже не «спасибо», Шин... — тихо проговаривает парень, неотрывно всматриваясь в космос, открывающийся лишь ему.

Губы Шина слегка размыкаются. Он позволяет своему сердцу чувствовать, ему хочется плыть по этому потрясающему, сумасшедшему течению дальше, не смотря по сторонам, не оглядываясь назад.

— Тогда ты должен догадываться и о том, что будет дальше, — он говорит низко и слегка наклоняет голову, словно ожидая реакции или великодушно позволяя подготовиться.

Тамнитит сглатывает, ощущая, как внутри всё сжимается. Он смотрит в эти глаза так пристально, словно читает послание, написанное в звёздном небе.

— Знаешь... Ты можешь делать, что захочешь... и когда тебе вздумается, — произносит он медленно, еле дыша. — Я никогда не смогу... чёрт, я даже не попытаюсь сопротивляться.

Шин поднимает руку и уверенно касается пальцами подбородка Сэйнта — почти собственнически.

— Болит? — спрашивает он, смотря на покрасневший уголок его рта.

— Нет.

И в следующее мгновение расстояние между ними исчезает. Шин подаётся вперёд резко, без паузы и горячо, жадно прижимается к его губам. Сэйнт мгновенно теряет голову, издаёт короткий, приглушённый звук прямо в поцелуй, и парень отвечает на него ещё большим напором, наклоняя голову, углубляя прикосновение.

Их дыхание смешивается, становится одним. Ощущения перестают принадлежать каждому по отдельности — они сливаются, уплотняются, вспыхивают, будто две нейтронные звезды, которые слишком долго кружили друг вокруг друга и наконец рухнули навстречу, породив нечто новое, ослепительное и завораживающее.

Всё вокруг покорно перестаёт существовать, остаётся только аномальный жар, приятная дрожь, которая проходит по обоим телам одновременно.

Их контакт ощущается до боли правильно, и это чувство настолько острое, что перед глазами темнеет, а души уносит куда-то за пределы человеческого понимания.

Спустя долгих хрен-знает-сколько секунд Шин отстраняется — невероятно медленно, будто гравитация этого тела настолько сильная, что не даёт ему пошевелиться. Он слегка приоткрыл глаза и, обжигая своим дыханием губы Сэйнта, тяжело произносит:

— Я запомню твои слова.