Без звёзд

В тот день мы с сестрой снова "брали чужое". У нас уже был большой опыт в этом деле, и наши движения стали отточенными, почти неуловимыми. Мы научились читать мысли прохожих по взглядам, по тому, как они держат свои корзинки, как часто оглядываются. И, что самое важное, мы научились не чувствовать.

Отец перестал нас наказывать. Не потому что смягчился — потому что мы ему наскучили. Мы перестали кричать, перестали плакать, перестали просить пощады. Мы просто молча уходили в чулан, молча сидели там, молча выходили. И ему стало скучно. Он перестал нас замечать. А мы... мы стали невидимками.

Это было нашим спасением. И нашим проклятием. Мы прятали от него всё, что удавалось добыть. Тайники были повсюду: под половицами, в дуплах старых деревьев, за камнями у ручья. Мы стали искусными ворами не только чужого добра, но и собственной жизни.

Сестра заговорила старого эльфа, отвлекла его разговорами, а я тем временем стащил целый мешок фруктов. Яблоки, груши, даже пару гранатов — сочных, тяжёлых, с тёмно-красной кожицей, от которой у меня текли слюни.

Но нам нужно было мясо. Наши молодые, вечно голодные организмы требовали не только сладостей. Мы слишком быстро росли, слишком много двигались, и фрукты уже не давали нужной силы.

И всё же мы спешили домой. Воздух был напоён запахами приближающегося вечера — сыростью, дымом от костров, прелыми листьями. Где-то вдалеке перекликались стражники. Сегодня должен был состояться обряд. Тот самый, после которого эльфы нашего клана перестают считаться детьми и становятся взрослыми.

Мне нужно было убить волка. Двумя ударами. Без права на ошибку. А если повезёт найти медведя — тогда давалось три попытки, потому что зверь этот был редким и опасным.

Енни, жуя на ходу сочное яблоко, не замолкала ни на секунду. Она сыпала словами, как горохом, и в каждом её жесте, в каждом взгляде сквозило нетерпение. Она ждала этого дня больше, чем я сам.

— А если ты встретишь медведя, ты сразу в глаз ему стрельнёшь? Или сначала подкрадёшься? — тараторила она, подпрыгивая на ходу. — А вдруг он не один? А вдруг они нападут стаей?

Я только усмехался в ответ. Я хотел не просто выжить. Я хотел доказать. Ему. Отцу. Что я не просто вор, не слабак, не пустое место. Что во мне есть сила. Что я достоин называться его сыном.

Но этот день был особенным не только для нас.

В эту же ночь должны были выбрать нового повелителя клана. Старый Долмор уходил на покой, и все ждали, что его место займёт племянник — Цэний. Сильный, жестокий, расчётливый. Идеальный правитель для Тёмных эльфов.

Мы пробрались домой незаметно. Тень скользнула в дверь, и мы замерли, услышав голоса. Родители были дома. Мама говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в тишину, как нож в масло.

— Тейнмор, ты меня пугаешь, — голос мамы дрожал. — Кажется, в твоём сердце поселилась ненависть к собственным детям. Почему ты так суров?

— Найрос, ты знаешь, я никогда не любил их так, как тебя, — ответил отец, и в его голосе не было ни капли тепла. — Они слабые! Они не достойны быть частью этого клана, нашей семьи! Из них вряд ли вырастут сильные воины. Разве может отец гордиться такими детьми?! Нет! И ты не должна. Сегодня Зил опозорит нас. Он не способен убить даже кролика. В его сердце есть жалость, а это худшее качество для любого воина. Клан поднимет меня на смех! Я не хочу быть отцом слабака!

— Он ещё проявит себя, — мамин голос стал умоляющим. — Дай ему шанс. Не будь так суров с детьми. Моё здоровье и так слабеет на полях, не заставляй меня переживать.

— Посмотрим, как он себя покажет, — отец говорил так, будто речь шла о сломанном инструменте, который можно выбросить. — Только не нервничай из-за них, они того не стоят. Это просто дети.

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Рядом стояла Енни. Её глаза стали стеклянными, как у куклы. Она сдерживала слёзы. Я видел, как дрожат её губы, как побелели пальцы, сжимающие край моей рубашки.

Я молча взял её за руку и увёл в нашу комнату. Нельзя было, чтобы они нас заметили. Мы сидели на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. А в голове у меня билась одна мысль: сегодня я не могу проиграть. Я должен доказать. Должен показать ему, что я не слабак. Что я — воин.

Мы тренировались до самого вечера. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в багровые тона, а мы всё продолжали. Я решил, что возьму лук. Стрела летит быстрее, чем я добегу. И если цель будет далеко, у меня будет преимущество.

Енни показывала мне, как правильно целиться, как дышать, как отпускать тетиву. Её движения были точными, отточенными. Она была прирождённым лучником.

— Не зажимай лук так сильно, — говорила она, поправляя мои пальцы. — Он должен быть продолжением твоей руки, а не врагом.

Я слушал, кивал, но стрелы летели мимо. То влево, то вправо, то втыкались в землю у самого ствола. Енни вздыхала, но не ругалась. Она понимала. Наконец, когда силы совсем иссякли, мы рухнули на траву. Я лежал на спине, глядя в темнеющее небо, и слушал, как тяжело дышит сестра рядом.

— Неплохо, — сказала она, — но этого мало для победы. Вдруг ты встретишься с... медведем?

— Надеюсь, нет, — ответил я, глядя в звёзды, которые только начинали проступать на небе. — Вряд ли я победил бы в такой битве, но хотелось бы доказать отцу, что я больше не слабый эльфёнок.

— Но ты всё ещё не взрослый эльф, — она повернула голову ко мне, и в её глазах мелькнула тревога. — Будь осторожен, не увлекайся сильно. Любовь отца того не стоит.

Я повернул голову и посмотрел на неё. В сумерках её глаза казались огромными и очень грустными.

— Я тебя когда-то подводил, сестрёнка? — спросил я.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё таяло. Запрыгнула мне на спину, обхватив ногами, и я понёс её к дому, чувствуя, как её тёплое дыхание щекочет мне шею. Мы не говорили ни о чём важном. Просто смеялись, дразнили друг друга, строили планы на будущее. А впереди уже ждали родители. И мой личный ад под названием «испытание».

Когда мы вошли во двор, отец и мама уже стояли там. Они о чём-то перешёптывались, но, увидев нас, замолкли. Отец нахмурился — привычный жест, который я ненавидел больше всего на свете. Мама шагнула вперёд, и на её лице мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

— Енни, убери свой лук на место, — сказала она. — Мы скоро уходим.

Енни взглянула на меня и скрылась в доме. А я остался стоять во дворе, глядя, как заходящее солнце окрашивает всё вокруг в кроваво-красный цвет. Мама присела рядом на бревно.

— Зил, дорогой, не обижайся на отца, — она говорила тихо, будто боялась, что нас услышат. — Он жесток, но все Тёмные эльфы такие.

— Не все, — возразил я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Ты не такая. А я боюсь стать похожим на него. Вдруг во мне живёт тиран? И однажды ему будет мало разрушать меня изнутри. Тогда пострадает Енни...

— Когда ты злишься, то и правда становишься похожим на отца, — мама вздохнула. — Только ты пойми, ваш папа хочет сделать своих детей сильными.

— Мы слышали вас, — вырвалось у меня. — Он нас ненавидит. Почему тогда мы должны страдать? Зачем мы вообще появились?

Она вздохнула. Тяжело, устало, как человек, который нёс этот груз слишком долго.

— Что ты такое говоришь? Конечно, мы любим вас. И он тоже, — мама покачала головой. — Я не могу убедить тебя в этом, пока ты сам не поймёшь, но он вас любит. Просто не знает, как выразить любовь. У нас это... не принято. Я могу позволить себе быть мягче, а он — нет.

Она ушла. А я остался сидеть на холодной земле, глядя, как тьма поглощает последние отблески заката. Всё, чего я хотел — чтобы он гордился мной. Но стоил ли этот бой той цены, которую я за него заплачу? Я не знал.

Испытание проходило на огромной поляне, окружённой вековыми деревьями. Их кроны смыкались над головой, создавая причудливую игру света и тени. Тысячи эльфов стояли полукругом, и их дыхание, сливаясь воедино, создавало низкий, тревожный гул. Вперёд вышел Долмор. Высокий, седой, с зелёными глазами, в которых, казалось, застыла сама вечность. Он обвёл взглядом толпу, и гул стих.

— Сегодня взрослых эльфов станет больше, — его голос был тихим, но каждое слово отдавалось в груди. — Трое эльфят достигли возраста первого испытания и, возможно, последнего. Теперь я решил усложнить задание — все три эльфа будут одновременно охотиться. Можно пытаться мешать друг другу или даже забрать чужую жизнь. Победитель будет только один: единственный эльфёнок станет взрослым. Поэтому все способы победы достойны. Но главная цель — убить зверя, а лишь потом соперников. — он выдержал паузу. — Рох, Зил и Эйд — выйдите вперёд.

Енни сжала мою руку. Её пальцы были холодными и влажными. Я наклонился и поцеловал их костяшки. Потом отпустил и шагнул вперёд, туда, где уже стояли двое других. Рох — худой, бледный, с вечно бегающими глазами. Он был похож на зайца, который вот-вот бросится наутёк. Эйд — покрепче, с хитринкой во взгляде. Мы иногда играли вместе в детстве, но сейчас это не имело значения. Сейчас мы были врагами.

— Хорошо, — Долмор кивнул. — А теперь... Берите оружие, и начнётся это испытание. И помните, что победитель только один. Да пребудет с вами Луна.

Мы схватили луки и побежали в лес. Я слышал, как за спиной перешёптываются эльфы, обсуждая наши шансы. Им было всё равно. Для них это была просто игра.

Лес встретил нас тишиной и сыростью. Ноги утопали в мягком мху, пахло грибами и прелой листвой. Мы бежали молча, каждый сам по себе, пока не услышали шорох в кустах. Рох замер. Его руки дрожали так сильно, что лук ходил ходуном. Из кустов выскочил... заяц. Обычный, серый, с длинными ушами. Рох побледнел ещё сильнее, но потом сделал вид, что ничего не произошло.

Мы пошли дальше. Теперь уже не соперники, а просто трое перепуганных подростков, зажатых в тисках чужих правил. Эйд заговорил первым. Его голос дрожал, но он старался держаться.

— Почему мы должны быть врагами? — спросил он. — Мы ведь из одного клана.

— Да, но тогда они сами убьют нас всех, — ответил Рох, оглядываясь по сторонам. — Я слышал, что стало слишком много эльфов в клане, тем более с этими новыми эльфами. Они не внушают доверия.

— Да, я им тоже не верю, — Эйд сплюнул под ноги. — Они странные. Но я не планирую поддаваться вам, потому что сегодня выберут Цэния новым повелителем! Я хочу это увидеть. И я не собираюсь погибать здесь, в этом отвратительном месте.

— Нужно хотя бы найти волка, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — А потом уже решим, кто выживет. Сейчас цель общая.

Будто услышав меня, из-за деревьев вышла огромная тень. Медведь. Огромный, бурый, с маленькими злыми глазками и пастью, полной острых зубов. Он зарычал так, что у меня кровь застыла в жилах. Рох покачнулся и начал оседать на землю. Мы с Эйдом едва успели подхватить его. Медведь замахнулся лапой, и мы втроём откатились в разные стороны.

— Бегите быстрее! — крикнул я.

Я отскочил за дерево, выхватил стрелу и прицелился. Руки дрожали, пот заливал глаза. Медведь приближался.

Я выстрелил. Стрела вонзилась ему в бок, но он даже не заметил. Развернулся и побежал на меня. Я рванул прочь, петляя между деревьями, чувствуя за спиной его тяжёлое дыхание. Ветки хлестали по лицу, корни пытались поймать за ноги. Я бежал, не разбирая дороги, пока не споткнулся и кубарем покатился в овраг. Удар. Темнота.

Я открыл глаза. Голова гудела, перед глазами всё плыло. В воздухе пахло кровью и страхом. Эйд стоял надо мной. Лицо у него было странное — не злое, не испуганное. Какое-то... пустое.

Я спросил, пытаясь встать:

— Где Рох?

— Его больше нет, — голос Эйда был безжизненным. — Медведь... он был быстрее.

Я посмотрел туда, где мы оставили Роха. Медведь сидел над его телом и облизывал свою морду. Меня затошнило. Эйд потянул меня за руку, и мы побежали дальше. Бежали, пока не выдохлись, пока лёгкие не начали гореть огнём.

— Что будем делать? — спросил Эйд, согнувшись пополам.

— Нам ничего не остаётся, — я выпрямился. — Подсади меня.

— Что ты задумал, Зил?

— Выжить! — я почти крикнул. — Я не хочу погибнуть от лап медведя.

Когда зверь зарычал снова, Эйд подставил мне плечи. Глаза его были широко раскрыты, в них плескался животный ужас пополам с надеждой. Я встал на его плечи, подпрыгнул и ухватился за ветку, повиснув на ней. Рык стал громче. Хищник оказался близко к моему сопернику, зарычал ему прямо в лицо — жаркое, смрадное дыхание окутало Эйда, заставив его зажмуриться.

Тогда я спрыгнул. Прямо на медведя. Вцепился в его загривок, обхватил шею зверя ногами, чувствуя, как подо мной перекатываются стальные мышцы. Медведь взревел, попытался сбросить меня, резко наклоняясь в разные стороны, но было поздно. Эйд, придя в себя, отвлёк его — присвистнул, замахал руками, а потом бросил мне стрелу из своего колчана. Я поймал её на лету. И вонзил прямо в сердце зверя.

Этого оказалось достаточно. Огромная туша дрогнула, замерла на миг, а потом рухнула наземь, подняв тучу пыли и прелых листьев. Я слетел с неё, больно ударившись о корягу, и закашлялся, пытаясь отдышаться. В наступившей тишине было слышно только наше тяжёлое дыхание и где-то далеко — крики птиц.

— Это было опасно... — Эйд протянул мне руку, помогая встать. — Ты в порядке?

Я кивнул, вытирая расцарапанное лицо. Кровь смешивалась с грязью и потом, но я не чувствовал боли. Только дикую радость. Мы сделали это. Мы убили медведя. Вдвоём. Я поднялся, пошатываясь, и подошёл к поверженному зверю. Его шкура, бурая, лоснящаяся, ещё хранила тепло жизни. Огромные лапы, ещё недавно готовые разорвать нас в клочья, теперь безвольно лежали на мху.

— Надо тащить его, — сказал я. — Идём.

Вдвоём мы взвалили тушу на плечи. Медведь был тяжёлым — неподъёмно тяжёлым. Ноги вязли в мягкой земле, хрустели ветки под сапогами, но мы шли. Шаг за шагом, метр за метром. К свету. К жизни. К победе. Я не чувствовал усталости. Во мне бурлила такая сила, что, казалось, я мог бы протащить этого зверя хоть до самого горизонта. Эйд сопел рядом, но тоже не жаловался. Мы были командой. Мы победили вместе.

Перед глазами уже маячили просветы между деревьями, слышались голоса эльфов, собравшихся на поляне. Я уже представлял, как мы выйдем, бросим тушу к ногам Долмора, и все увидят — мы сделали это. Вместе. Может быть, правила изменят? Может быть, нас признают обоих? Но в тот момент, когда надежда уже затопила грудь, я почувствовал холод. Тонкий, пронизывающий холод у самой шеи. Я замер.

Эйд стоял сзади, приставив стрелу к моему горлу. Его лицо... я никогда не забуду этого лица. В нём не было злобы. Не было ненависти. Только отчаяние. И страх. И та самая животная жажда жизни, которая только что помогала нам тащить медведя.

— Прости, — голос его дрожал. — Но я слишком хочу жить. Если я сделаю это, все посчитают меня сильным, несмотря на возраст. Моя жизнь изменится. Для этого я с радостью пожертвую тобой. Никто не будет печалиться о гибели простого эльфа, который даже не стал воином. А вот я смогу сделать много героического.

— По-твоему, нападать сзади — героически? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты подставил Роха, да?

— Подножка — это не так страшно, но для него она стала роковой, — он говорил быстро, будто боялся, что не успеет всё сказать. — И, возможно, я один раз ударил его своим луком. Ну или два.

Внутри у меня всё оборвалось. Рох. Бедный, дрожащий Рох, которого мы не успели спасти. Оказывается, его убил не медведь. Я вспомнил все уроки отца. Жестокие, беспощадные уроки, которые я так ненавидел. И вдруг понял — они работают. Резким рывком я сбил его стрелу ногой, заставив ту упасть на землю. Пока Эйд не понимал, как я это сделал, выскользнул из его рук, схватил соперника сзади и скрутил ему руки.

— Я тоже хочу жить, как и ты, — сказал я, чувствуя, как голос становится чужим, холодным. — Ты не оставишь меня в покое, поэтому придётся сделать выбор. Прости, Эйд... Ты был неплохим товарищем, но ненадёжным. И я буду жалеть об этом всю жизнь, но это мой камень на душе, моя ноша, моя боль...

— Зил, — голос его был умоляющим. — Не убивай меня, прошу...

Я ногой поднял его стрелу и вонзил в спину Эйда. Тот медленно упал на землю, не успев сказать больше ни одного слова. Стрела выскользнула из моих пальцев. Руки дрожали, будто я впервые держал оружие, а внутри всё казалось таким странным.

В его глазах застыла печаль. Не злость, не ненависть. Просто печаль. И вопрос: «Почему?» Я стоял над ним и не чувствовал ничего. Только пустоту. Гулкую, холодную пустоту, которая разрасталась внутри, вытесняя всё живое. Я ждал триумфа. Ждал, что сейчас меня захлестнёт волна гордости, радости, облегчения. Но вместо этого в груди было только эхо. Как если бы я убил не врага, а часть самого себя.

Вспомнилось, как мы с Эйдом играли в детстве. Как он учил меня метать ножи. Как смеялся над моими неудачами. Как мы вместе мечтали стать великими воинами. Всё это было. Было. И теперь нет. Я наклонился, подхватил его тело одной рукой, другой — медведя, и пошёл к свету. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Пыль застилала глаза, стыд сгибал ноги, но я шёл. Потому что надо. Потому что выбора нет.

Когда я вышел на поляну и бросил тушу и тело бывшего товарища к ногам Долмора, толпа взорвалась криками. Кто-то аплодировал, кто-то отворачивался. Мать и Енни подбежали ко мне, обняли, зацеловали. А я стоял и смотрел на свои руки. Руки, которые только что убили. Руки, которые теперь никогда не будут чистыми. Вот она — цена взросления. Вот она, цена жизни.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на отца. Ждал. Сам не знаю, чего. Слова. Взгляда. Хотя бы намёка на то, что я сделал что-то правильное. Он молчал.

Енни не выдержала первой. Она вырвала руку у мамы и бросилась ко мне. Врезалась в меня так, что я пошатнулся, и повисла на шее, зарываясь лицом в мои грязные, окровавленные доспехи, не замечая этого.

— Зил! Зил, ты живой! — голос её срывался. — Я так боялась! Я думала... я думала, ты не вернёшься!

Я обнял её. Крепко. Так крепко, как не обнимал никогда. Её худенькое тельце дрожало в моих руках, и я чувствовал, как её слёзы пропитывают мою рубашку, прожигая кожу.

— Я здесь, сестрёнка, — прошептал я. — Я здесь.

Она отстранилась, посмотрела на меня заплаканными глазами и вдруг замерла. Её взгляд упал на мои руки. На руки, в которых ещё минуту назад была стрела, убившая Эйда.

— Зил, — голос её стал тихим, почти беззвучным. — Эйд...

Я не ответил. Просто перевёл взгляд туда, где лежало его тело. Енни проследила за моим взглядом и замерла. Её лицо стало белым, как мел.

— Ты... — она не могла вымолвить ни слова. — Ты правда убил его? Вы же... вы же дружили... вы вместе играли...

— Правила, Енни, — сказал я, и голос мой был пустым. — Только один.

Она смотрела на меня. Долго. Очень долго. И в её глазах я видел, как гаснет тот свет, что горел там всего минуту назад. Она не осуждала. Не злилась. Она просто... понимала. И это понимание было страшнее любых слов. Мама подошла к нам. Обняла нас обоих сразу, прижала к себе, и я почувствовал, как дрожат её руки. И я сам.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой храбрый мальчик.

А потом подошёл отец. Он не спешил. Шёл медленно, чеканя шаг, и толпа расступалась перед ним, как вода перед носом корабля. Остановился в двух шагах, окинул меня взглядом с головы до ног. Я смотрел на него. Ждал. Он молчал. Тишина давила на уши. Казалось, весь мир замер, ожидая его слов.

— Мог бы и быстрее вернуться, — сказал он наконец. — Но неплохо. Медведь — это очень даже хорошо.

Он перевёл взгляд на тело Эйда, потом снова на меня. Его голос звучал сухо.

— Ты не так безнадёжен, как те двое.

Вот и всё. Ни объятий. Ни похвалы. Ни даже простого «молодец». Только это: «не так безнадёжен».

— Спасибо... отец, — выдавил я.

— Но не расслабляйся, сын.

Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на маму, на Енни, на меня. Просто ушёл, растворившись в толпе. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает что-то горькое, обжигающее. Всю жизнь я ждал этого слова. «Сын». Мечтал услышать его от него. А теперь, когда оно прозвучало, показалось мне пустым. Холодным. Чужим. Енни тронула меня за руку. Я повернулся к ней. Она смотрела на меня, и в её глазах была такая бездна боли, что у меня сердце сжалось.

— Ты молодец, братец, — сказала она тихо. — Ты выжил. Ты победил. Я горжусь тобой.

— Да, — я посмотрел на свои руки. — Но какой ценой...

А потом раздался голос Долмора. Он вышел вперёд, и толпа затихла. В руках у него была стрела — не моя, чужая, с каким-то странным оперением.

— Ты жульничал и хотел это скрыть, — голос его был ледяным. — Такой эльф не заслуживает победы. Ты оставил следы. Три стрелы — три слабости: жалость к медведю, к сопернику, к себе.

— Я не знаю, откуда третья стрела, — сказал я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Я не запускал её, клянусь.

— Твои клятвы не стоят и моего мизинца, — Долмор усмехнулся. — Стрела есть, а это доказывает твою вину. Победителя сегодня не будет. Тейнмор, ты должен лишить его жизни, потому что это твой сын. Может, это вас научит подчиняться правилам.

Мама вскрикнула. Енни вцепилась в меня мёртвой хваткой. Её глаза горели испуганным огнём.

— Ты же не сделаешь этого? — мамин голос сорвался. — Он ребёнок!

— Отец, пожалуйста! — Енни повисла на его руке, пытаясь остановить.

Но отец уже шёл ко мне. Медленно. Неотвратимо. Я отпустил Енни. Она пыталась удержать меня, вцепившись в руку, царапая кожу, но я мягко высвободился. Нельзя, чтобы она пострадала из-за меня.

— Он мой брат! — кричала Енни, повиснув на его руке. — Ты не можешь! Не отнимай его у меня, отец, прошу, не забирай его! Отец!

Он даже не взглянул на неё. Просто отшвырнул в сторону, как надоедливую муху. Мама подхватила её, прижала к себе, закрывая лицо руками. Отец остановился передо мной. В его руке была та самая стрела.

— Зил, — сказал он, и голос его был спокоен. — Ты всегда был недостаточно жесток и не оправдал моих ожиданий. Ты доказал, что даже у сильных эльфов рождаются слабые дети.

Он поднял стрелу. Я смотрел на него. На этого эльфа, который должен был быть моим отцом. Который должен был любить меня. Защищать. Гордиться. А он стоял с оружием в руках, готовый меня убить. И вдруг во мне что-то перевернулось. Страх ушёл. Осталась только усталость. И горькая, ледяная ясность.

— Ты никогда в меня не верил, — сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым. — А стоило. Хотя бы раз в жизни увидеть во мне кого-то, кроме пустого места. Я — отражение твоих трудов, если это можно так назвать. Но мне не нужно твоё уважение, раз победа важнее.

Отец замер. Всего на миг. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Боль? Сомнение? — но тут же исчезло, сменившись привычной пустотой. Я закрыл глаза. И стал ждать.